Тамара Степановна сидела у окна, но мысли ее были не здесь, не в этой комнате, пропахшей лекарствами, а где-то в той жизни, где она была молода и полна сил, где мужчины смотрели на нее с вожделением и она могла вертеть любым, как хотела. В прихожей раздался звук открываемой двери, и тяжелые шаги сына, который, судя по всему, пришел с работы.
Борис заглянул в комнату, но не прошел. Замер в дверном проеме, привалившись плечом к косяку. Этот его полулежащий, нерешительный вид всегда действовал Тамаре на нервы. Вечно он мнется, не может сказать прямо, как мужик. А все из-за баб!
— Мам, — начал он глухо, будто слова из себя выдавливал через силу, — поговорить надо.
— Ну говори, чего встал как неродной? — Тамара резко повернулась, цепким взглядом ощупала сына с ног до головы, отметив и небритость, и мешки под глазами, и его новую дорогую куртку, которая, между прочим, стоила как две ее пенсии, а он ее носит, не бережет.
— Я, это… в общем, есть у меня женщина. Серьезно все у нас... Жениться хочу.
Мать смотрела на сына, и выражение ее лица менялось медленно, как тесто подходит: сначала удивление, потом недоверие, потом холодная усмешка.
— Жениться? — переспросила она, и голос ее прозвучал на удивление спокойно, даже ласково. — Боренька, золотце мое, ты в уме ли? Какое жениться? Тебе учиться надо, карьеру делать, на ноги становиться! Ты кто сейчас? Ты хоть работу нормальную нашел? Алиментов потом не напасешься, если сдуру-то женишься.
Борис дернулся, как от пощечины, но смолчал, только желваки заходили на скулах.
— Мам, это не та ситуация. У нас все серьезно, год уже вместе. Света, она… она особенная.
— Света? — Тамара подалась вперед, и в глазах ее загорелся хищный, изучающий огонек. — Это та, что из третьего подъезда, с косой? Или которая в банке работает? А, Борь? Я видела ее. Вся из себя, губы накрашены, юбка — мама не горюй. Эта? Или другая?
— Нет, мам, это не та. Света с работы, из бухгалтерии. Она скромная, умная, — Борис говорил, и голос его становился тверже, словно он сам себя убеждал в своей правоте, — она книжки читает, готовит вкусно, мы с ней…
— Ой, да перестань! — мать перебила его резко, махнув рукой, и этот жест был таким властным, таким привычным, что Борис невольно замолчал на полуслове. — Книжки она читает, подумаешь, грамотейка нашлась. Ты, Боря, вообще баб не понимаешь. Они все одинаковые: сначала книжки про любовь, потом глазки строят, а потом — хоп! — и ты уже рогатый, с тремя детьми и без квартиры. Ты слушай меня, я жизнь прожила, я знаю. Я тебе добра желаю, дураку!
— Мама, ну хватит! — Борис сделал шаг вперед, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Я не маленький. Мне двадцать пять, а не пятнадцать. Я хочу семью, детей, наконец. Нормальную жизнь!
— А это, значит, ненормальная? — Тамара вскочила с кресла, и лицо ее исказила обида, такая театральная, что Борис, глядя на мать, чувствовал, как привычное чувство вины начинает затягивать его, как болотная трясина. — Я, значит, тебе жизнь нормальную не обеспечила? Я, можно сказать, на себе тащила, в институте отучила, работой обеспечила, а ты мне — ненормальная? Да если бы не я, ты бы сейчас где был? В подворотне бы с бомжами водку жрал, вот где!
Она заплакала. Не натурально, а с громкими всхлипами, причитаниями, с пафосным прикладыванием платочка к глазам. Боря, который это зрелище видел сотни раз, все равно не смог устоять. Подошел, положил руку на плечо.
— Ну хватит, мам, не надо. Я не в том смысле…
— А в каком?! — мать отстранилась, и сухие глаза ее посмотрели на сына. — Ты подумай, Боря: что ты ей можешь дать? Ты мальчишка сопливый. Света твоя бросит тебя, как наиграется. Я таких знаешь сколько перевидала? Они, молодые, им бы только погулять, а ты серьезный, домашний, удобный. А потом пойдут гулянки, подружки, и привет.
Борис молчал, и это было для Тамары лучшим ответом. Она знала: сын ее — слабый, податливый, и если сейчас не переломить, не задавить, то потом будет поздно. Надо бить, пока горячо.
— И вообще, — добавила она уже совсем другим, доверительным тоном, как будто посвящала сына в великую тайну, — я краем уха слышала, что эта твоя… ну, Света… она не такая простая, как кажется. Говорят, у нее в прошлом какие-то темные дела были. Я, конечно, не утверждаю, но слухи не на пустом месте возникают.
Борис отшатнулся, как от удара.
— Что за дела? Какие слухи? — спросил он, и в голосе его прозвучало не возмущение, а растерянность, на которую мать и рассчитывала.
— А вот проверь, и узнаешь, — Тамара пожала плечами с видом человека, который сказал ровно столько, сколько нужно. — Я тебе не чужая, я о тебе забочусь. Живи как знаешь. Только потом не жалуйся, что я тебя не предупреждала.
И она отвернулась к окну, давая сыну время переварить услышанное. Борис попытался было возразить, что все это чушь, что мать просто выдумывает, но не сказал, потому что он уже начал сомневаться.
***
Прошли годы. Свету Борис так и не проверил. Просто перестал звонить, перестал отвечать на сообщения, а когда она пришла к нему сама, сказал, что "ему нужно подумать" и что "сейчас не время". Девушка ждала месяц, другой, потом плюнула и вышла замуж за какого-то менеджера из автосалона.
Потом была Людмила — рыжая, смешливая, с веснушками по всему лицу. Она работала фармацевтом в аптеке и жила через два дома. Они встречались почти год. Люда даже начала потихоньку намекать на свадьбу, но Тамара Степановна, которая к тому времени уже отошла от первой победы и чувствовала себя полновластной хозяйкой сыновней жизни, быстро нашла, чем отравить и эти отношения.
— Боря, ты присмотрись к ней, — говорила она, когда Людмила уходила, оставляя после себя едва уловимый аромат духов. — Она ж тебя за дурака держит, Боря. Вон как смотрит: снисходительно так, будто ты не мужик, а так… У нее, между прочим, отец алкоголик, я узнавала. Это ж наследственное! Наплодишь потом детей с отклонениями, кто их растить будет? Я? Мне мои нервы еще дороги.
— Мам, ну что ты несешь? — вяло сопротивлялся Борис, но в голосе его уже не было той силы, что в юности. — Люда нормальная. И отец у нее бросил пить, я знаю.
— Бросил, не бросил… — мать загадочно поджимала губы. — Ты меня слушай, я старше, я больше вижу. И потом, Борь, ты посмотри: она кто? Работница аптечная. А ты инженер, у тебя карьера, перспективы. Тебе нужна жена статусная, которая не стыдно будет на люди показать, а не эта… провизорша.
Людмила, узнав, что Борис по наводке матери рылся в ее личных вещах, устроила такой скандал, что стекла в квартире дрожали. Она кричала, что он — маменькин сынок, что у него нет ни яиц, ни мозгов, и что он заслуживает такой же старой, злобной мымры, как его мамаша. Борис тогда впервые попытался возразить, но мать, сидевшая в соседней комнате и, разумеется, слышавшая каждое слово, вышла к ним с лицом оскорбленной королевы и заявила, что в ее доме оскорблять ее не позволено никому. А если Людмиле что-то не нравится, то дверь открыта. Люда ушла.
Настя пришла в его жизнь, когда Борису было уже тридцать два. Она была другой: взрослой, рассудительной, тоже работала инженером на заводе, где он сам трудился. Отношения развивались медленно, как-то по-деловому, без романтики и метаний. Борису казалось, что вот оно, то самое, правильное, что можно и маме представить. Настя была ровесницей, имела свою однушку, машину, и, что самое главное, на мать смотрела спокойно, без вызова, но и без подобострастия, что Тамару Степановну сразу насторожило.
— Ну и что ты в ней нашел? — спросила она как-то вечером, когда Борис вернулся со свидания и счастливый и расслабленный. — Страшная, как война. И баба, видно, с характером, такая тебя под себя согнет, ты и пикнуть не успеешь.
— Мам, какая разница, красивая или нет? — устало ответил Борис, чувствуя, как привычное раздражение поднимается в груди. — Она человек хороший, порядочный. Мы с ней обо всем договорились, скоро подадим заявление.
— Подадите? — Тамара даже ложку уронила, так ее это известие поразило. — А меня спросить? Ты что, Борис, совсем страх потерял? А ну-ка, иди сюда, поговорим!
Разговор был долгим, мучительным, с криками, с обвинениями, с классическим "я тебя родила, я тебя вырастила, а ты мне такую страшную в дом тащишь". Борис пытался возражать, пытался объяснить, что ему уже за тридцать, что он устал быть один. Но мать перекрывала его каждую попытку своим железным, непробиваемым аргументом: "Я лучше знаю!". А когда Борис, осмелев, заявил, что это его жизнь и его право выбирать, Тамара зашлась в истерике, схватилась за сердце, начала шарить руками по столу в поисках таблеток. Боря, как под гипнозом, подошел, налил воды, подал валидол. Этот момент был проигран матерью с таким мастерством, что ему и в голову не пришло усомниться в искренности ее приступа.
Настя, узнав, что свадьба откладывается на неопределенный срок "по семейным обстоятельствам", не стала выяснять отношения, не стала скандалить. Она просто посмотрела на Бориса с жалостью и сказала:
— Борь, ты мужик или где? Тебе тридцать два года, а ты как на поводке. У тебя мать та еще штучка, я это сразу поняла. Но я-то думала, что сам решать можешь. Иди ты… знаешь куда. И маму свою туда же направь.
Тамара Степановна, когда узнала о расставании, приобняла сына и сказала с облегчением в голосе:
— Ну и правильно, Боренька. Такая змея тебе не нужна. Найдешь еще, получше, моложе, покрасивее. Идем, чайку попьем, я пирожков напекла.
***
Свой сороковой день рождения Борис встречал за столом, на котором мать расставила тарелки с холодцом, селедкой под шубой и тремя видами пирожков. Гостей было двое — мать и старшая сестра Ольга, которая, в отличие от брата, выскочила замуж в двадцать три, за первого встречного. Потом развелась, оставшись с ребенком и без мужа, и теперь работала на двух работах, еле сводя концы с концами. Она смотрела на брата с завистливой жалостью.
— Ну что, Боря, с юбилеем тебя, — сказала она, чокаясь рюмкой. — Сорок лет. Мужик в самом соку. А у тебя что? Работа есть, зарплата неплохая. А семьи нет, детей нет. И не будет уже, наверное, да?
— Оля, не начинай, — предостерегающе сказала Тамара.
— А что не начинать? — Ольга поставила рюмку на стол и повернулась к матери. Борис с удивлением увидел, как лицо сестры перекосилось от злости. — Ты, мать, довольна? Всю жизнь ему мозги пудрила, всех баб отвадила, теперь сиди, любуйся: сынок — старый холостяк. Красота!
— Ты чего на меня-то орешь? — Тамара отложила вилку, и лицо ее приняло то самое обиженно-невинное выражение, которое Борис знал с детства. — Я ему что, запрещала? Я только советовала, по-матерински. Он взрослый человек, сам решать должен. Если не сумел жизнь устроить, так это не я виновата, а он дурак!
— Ах, он дурак? — Ольга почти кричала. — А кто ему в двадцать пять мозги засрал? Кто Светку — хорошую, нормальную девку — наговорами убрал? Кто его с Людкой развел, с Настей? Кто? Ты! А теперь он дурак? Да ты, мам, просто психопатка! Ты всю жизнь его пилила, чтобы он при тебе остался, как комнатная собачка! Чтобы не женился, не ушел, не бросил тебя, старую! А теперь, он дурак! Красиво!
— Оля, замолчи! — заорал Борис, но в его голосе не было уверенности, скорее отчаяние человека, который слышит правду и не может с ней спорить.
— Не замолчу! — Ольга перевела на него свой взгляд. — А ты, Борька, ты-то кто? Тряпка? Сорок лет, а ты даже свою жизнь построить не можешь, потому что мамочка не разрешает. Ты хоть понимаешь, что ты неудачник? Ты даже бабу себе найти не способен, потому что боишься мамку обидеть!
— Вон из моего дома! — Тамара вскочила, и лицо ее было белым от ярости. — Вон, паршивка! Я тебя прокляну, если сейчас же не уйдешь!
— Да пошла ты! — крикнула Ольга, хватая со стола свою сумку. — Со своим проклятьем! Я и так уже проклятая, благодаря тебе! А ты, Борька, если не уйдешь от нее, так и сдохнешь один, с мамочкой под боком!
Она вылетела из квартиры. Борис остался сидеть за столом, глядя в одну точку, а мать, постояв немного, снова опустилась на стул, промокнула платком несуществующие слезы и сказала с дрожью в голосе:
— Вот видишь, Боря, что она, змея, говорит? Это ж как надо ненавидеть мать-то…
Борис молчал. Он смотрел на свои руки, на столешницу, на пирожки, которые лежали на тарелке, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то огромное, тяжелое, то, что он душил в себе годами, — гнев, ненависть, переплетенные с любовью и привычкой. Но он смолчал, как всегда...
***
Прошло еще три года. Борис, которому уже стукнуло сорок три, сидел однажды вечером в своей комнате и тупо листал ленту в телефоне, когда ему на глаза попалась реклама сайта знакомств. Он долго смотрел на нее, на счастливых, улыбающихся людей, которые, как обещала реклама, нашли друг друга, и вдруг подумал: а почему бы и нет? Мать в последнее время стала реже приставать с советами. То ли устала, то ли начала осознавать, что перегнула палку.
Он зарегистрировался, долго мучился с фото, выбирая между снимками, на которых он был молод, красив и безнадежно далек от того, кем стал. В конце концов, он выбрал фотографию, где ему было лет двадцать пять. С того самого времени, когда он только начал встречаться со Светой. На этой фотографии он стоял с гитарой, лохматый, улыбающийся, похожий на рок-звезду, а не на лысеющего, оплывшего мужика с усталым лицом. В разделе "О себе" он написал, что работает топ-менеджером в крупной компании, что много путешествует, и что ищет серьезные отношения.
Анкету он назвал "Жду тебя", и вечером того же дня ему пришло первое сообщение.
— Привет, красивый! — писала девушка по имени Марина, и на ее аватаре улыбалась блондинка с идеальной укладкой и глубоким декольте. — Ты такой фотогеничный! А где ты путешествовал в последний раз?
Борис ответил, что в Таиланде, потому что Таиланд — это звучало солидно, и вообще, если врать, то с размахом. Они начали переписываться, и Марина оказалась на удивление живой, остроумной, с ней было легко и приятно болтать. Она рассказывала о себе, что работает в маркетинге, что любит вино и долгие прогулки, что мечтает о семье и детях. Борис, читая ее сообщения, чувствовал, как в его душе расцветает давно забытая надежда.
— Ты такая красивая, — написал он однажды, и это было искренне.
— Ты тоже, — ответила она, — очень красивый мужчина. С такими глазами… Мне кажется, я уже влюбляюсь.
Они договорились о встрече в уютном ресторанчике в центре. Борис, предвкушая свидание, пошел в магазин и купил новый костюм, который, впрочем, с трудом налез на его располневшую фигуру, и даже заказал цветы — большой букет алых роз, которые, как он вычитал в интернете, символизируют страсть.
В назначенный день он приехал в ресторан за полчаса до времени, выбрал столик у окна, заказал бутылку дорогого вина и стал ждать. Сердце колотилось, ладони потели, он то и дело поправлял галстук, который душил его, и думал о том, что сейчас все изменится, что вот оно, настоящее, наконец-то пришло.
Марина появилась ровно в семь — высокая, стройная, с той самой идеальной укладкой, и Борис, увидев ее, почувствовал, как внутри все оборвалось. Она была красива той ухоженной, дорогой красотой, которая стоит денег и времени, и когда она подошла к столику и увидела его — потного, красного, в слишком тесном костюме, с дрожащими руками, — в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг.
— Борис? — спросила она неуверенно, и в ее голосе прозвучало такое сомнение, что он, прежде чем ответить, сглотнул.
— Да, это я, — сказал он, вставая, и улыбнулся улыбкой, которую отрепетировал перед зеркалом. — А вы, значит, Марина?
Она села напротив, и молчание затянулось на несколько мучительных секунд, в течение которых Борис понял: что-то пошло не так. Марина смотрела на него, переводила взгляд на цветы, на вино, и ее идеальное лицо медленно менялось — от удивления к разочарованию, от разочарования к обиде.
— Слушай, а сколько тебе лет? — спросила она наконец, и в голосе ее не было кокетства, только прямота.
— Мне… сорок три, — ответил Борис, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — А что?
— А на фотографии тебе сколько? Двадцать? — она усмехнулась, и Борису захотелось провалиться сквозь землю. — Ты за кого меня держишь, мужик? Ты думал, я не замечу?
— Марина, я… — начал он, но она перебила его, и голос ее стал громче, злее.
— Ты в натуре решил меня развести? Я, может, серьезно к тебе относилась! Я, может, думала, что нашла нормального мужика, с которым можно семью создать! А ты старый, лысый, еще и врешь как последний кобель! Ты что, думал, я на такое куплюсь?
— Я не хотел… — бормотал Борис, чувствуя, как краска заливает лицо, как галстук душит его.
— Не хотел? — Марина встала, схватила со стола свою сумочку, и взгляд ее был полон презрения. — Ты, мужик, даже не мужик, а так, жалкое подобие. С таким-то подходом ты до старости один просидишь. Пошел ты!
Она развернулась и вышла, а Борис остался сидеть за столиком, глядя на алые розы, на запотевшую бутылку дорогого вина. Официант, стоявший неподалеку, деликатно кашлянул, давая понять, что счет все равно придется оплатить, и Борис, дрожащими руками доставая карточку, думал о том, что это, наверное, и есть справедливость: он обманул, его обманули, и теперь он один, как и всегда.
***
После того случая Боря впал в апатичное состояние. Дома Тамара Степановна, которая, конечно, узнала о провальном свидании, не преминула прокомментировать:
— А что я говорила? А что я говорила, Боренька? Все эти сайты, одно вранье. Нет там нормальных баб, одни охотницы за кошельками. Ты лучше послушай меня, я тебе совет дам: у нас тут, в ЖЭКе, новую бухгалтершу взяли, женщина серьезная, вдова, с квартирой, с машиной. Тебе бы такую — спокойную, домашнюю. А то все молодых ищешь, красивых… вот и получил.
Борис молчал. Он смотрел на мать, на ее самодовольное лицо, на руки, которыми она ловко лепила пирожки, и впервые за долгие годы подумал о том, что если он сейчас не уйдет, то не уйдет никогда.
Это случилось утром, в субботу, когда Тамара, как обычно, командовала на кухне. Борис сидел в комнате и собирал чемодан. Он действовал методично, без лишних эмоций: сложил вещи, документы, взял накопленную заначку и вышел в коридор.
— Ты куда это собрался? — спросила женщина, высовываясь из кухни.
— Уезжаю, — коротко ответил Боря, застегивая молнию на сумке. — На даче поживу какое-то время. Потом видно будет.
— Как это, уезжаешь? — Тамара вышла в коридор, вытирая руки о фартук, и встала между ним и дверью. — Меня бросишь? А если мне плохо станет? А если давление? Ты что, мать родную бросаешь, да?
— Мам, отойди, — сказал Борис. — Я устал. Я просто устал.
— От чего устал? От меня устал? — она вцепилась в его сумку, и лицо ее исказилось. — Ты что, Борька, совсем охренел? Я тебя вырастила, я тебя на ноги поставила, а ты меня бросаешь? Ты кто после этого? Сво.лочь ты, Борька, неблагодарная!
— Да, сво.лочь, — согласился он. — Сво.лочь и есть. Потому что свою жизнь не построил, потому что тебя слушал и женщин хороших упустил, потому что… потому что сейчас один стою с чемоданом и мне даже некуда идти.
— Так и не ходи! — заорала она, пытаясь вырвать сумку, но Борис не отпускал. — Оставайся! Я больше не буду! Ни слова не скажу! Хочешь жениться — женись! На ком хочешь! Я не буду лезть, я клянусь! Только не уходи, Боренька, сыночек мой, не бросай меня, старую!
Она заплакала, на этот раз, кажется, взаправду. Слезы потекли по ее щекам, и Боря, глядя на это, чувствовал, как в душе его что-то рвется. Но он пересилил себя, вспомнив Свету, Людмилу, Настю, Марину, вспомнив свой сороковой день рождения и слова сестры, и шагнул вперед.
— Прости, мам, — сказал он, отрывая ее руки от сумки. — Я должен.
— Не смей! — закричала она, и в голосе ее уже не было мольбы, только злоба. — Не смей, скотина! Ты еще пожалеешь! Ты без меня пропадешь! Ты никто без меня! Никто! Ты слышишь, Борька? Никто!
Борис вышел, закрыл за собой дверь.
***
На вокзале он сдал чемодан в камеру хранения и вышел на улицу, где моросил дождь. Купил кофе в автомате. Потом стоял на перроне, глядя на отходящие поезда, и думал о том, что вот он, Борис, сорокатрехлетний мужик, инженер, стоит сейчас с одноразовым стаканчиком в руке и не знает, куда ему ехать. Домой нельзя, к сестре стыдно. На дачу? Да, наверное, на дачу. Там хотя бы тихо, можно побыть одному, решить, что делать дальше.
Он уже повернулся, чтобы идти к электричке, когда услышал за спиной женский голос, немного растерянный:
— Мужчина! Извините, пожалуйста! Вы не поможете? Тяжело очень, а до машины далеко…
Он обернулся и увидел женщину лет тридцати пяти, невысокую, полноватую, с охапкой цветов в руках. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и два букета уже начали сползать, норовили упасть в грязную лужу.
— Сейчас, — сказал Борис, подхватывая цветы. — А куда?
— Да вон, за угол, машина там, — женщина выдохнула с облегчением и улыбнулась. Улыбка у нее была открытая, без всякой искусственности. — А я уж думала, все, рассыплю сейчас по перрону. Спасибо вам огромное!
— Не за что, — ответил Борис, шагая рядом с ней, и чувствовал, как эта простая, будничная помощь — донести цветы — вдруг наполняет его чем-то теплым, почти забытым. — А вы, наверное, именинница? Или у вас торжество какое?
— Да какое там торжество, — женщина рассмеялась. — Это на корпоратив. Меня, кстати, Надеждой зовут. А вас?
— Борис, — сказал он, и вдруг почувствовал, что ему совсем не хочется уезжать на дачу, что ему хочется идти с этой женщиной, с Надеждой, нести эти дурацкие цветы и говорить о чем угодно. — А вы… вы далеко живете?
— На Терешковой, — ответила она, и в этот момент у Бориса зазвонил телефон. Он глянул на экран — мать.
— Борис, вы будете отвечать? — спросила Надежда.
— Нет, — сказал он, нажимая кнопку отбоя, и телефон тут же зазвонил снова — мать не сдавалась. — Нет, не буду. Давайте я вас до машины провожу. А потом… потом, если вы не против, я бы пригласил вас на кофе. Попить нормальный кофе, не из автомата. Как вы на это смотрите?
Надежда посмотрела на него — на его лысеющую голову, на мешки под глазами, на старый, но чистый плащ, на руки, которые бережно держали ее цветы, — и улыбнулась.
— Нормально смотрю, — сказала она. — Только вы сначала помогите мне эти букеты в машину запихнуть.
Они пошли к машине и Борис, слыша, как в кармане пиликает телефон, настойчиво и требовательно, не брал трубку. Телефон замолчал. Через минуту пришло сообщение: "Боря, ну ты где? Я уже волнуюсь. Перезвони". Борис посмотрел на экран, потом на Надежду, которая открывала багажник и пыталась утрамбовать туда букеты, и, улыбнувшись, сунул телефон в карман.
— А давайте, — сказал он вдруг, останавливаясь, — зайдем вон в то кафе? Вон там, на углу, видите, вывеска? Я обещал вам кофе. А цветы потом отвезете, они ж не завянут за полчаса.
Надежда посмотрела на него, и в ее глазах Борис увидел интерес, только ту самую человеческую теплоту, которой ему так не хватало всю жизнь.
— А знаете, — сказала она, — давайте. Только кофе с пирожными, хотя я сегодня уже все диеты нарушила.
Они зашли в маленькое, почти пустое кафе, сели у окна. Борис, глядя, как Надежда выбирает пирожное, как смеется, рассказывая, что в прошлый раз чуть не опоздала на поезд, как поправляет выбившуюся из прически прядь, чувствовал, что это, наверное, и есть то самое — то, что он искал двадцать лет, то, что мать отнимала у него раз за разом. И, может быть, в этот раз он не позволит ей это отнять. Может быть, в этот раз он наконец научится говорить "нет". Или хотя бы попробует.
Пирожные принесли, кофе оказался вкусным, и Борис, отпивая глоток, поймал себя на мысли, что улыбается просто так, без причины, впервые за долгие-долгие годы.