Я сидела на кухне и пересчитывала деньги в конверте. Тридцать тысяч. Ровно столько не хватало до операции Вероники. Ортодонт сказал: если поставим брекеты в этом месяце, через год будет идеальный прикус, а если тянуть, потом только хирургия. Я уже записала дочь на вторник, внесла предоплату.
В комнате громко работал телевизор. Алексей сидел в кресле, листал что-то в телефоне и улыбался. Я знала эту улыбку – значит, он опять что-то задумал.
– Ир, иди сюда, – позвал он, даже не повернув головы.
Я сунула конверт в ящик стола и вышла в комнату. Алексей отложил телефон, посмотрел на меня торжественно.
– У мамы юбилей. Шестьдесят лет. Ты же понимаешь, такой праздник нельзя просто так отпраздновать.
– Я помню, – сказала я осторожно. – Мы говорили, закажем торт, купим цветы, подарок…
– Подарок – это одно. А стол? Мама достойна царского стола. И мы с тобой это сделаем.
Он встал, подошел к столу, где лежал блокнот, и начал писать. Я видела, как летит ручка по бумаге.
– Красная икра. Не меньше килограмма. Осетрина копченая. Мраморная говядина – пусть попробует настоящий стейк. Трюфель я закажу у знакомого, он привезет из Москвы. Рыба – палтус, свежий, не мороженый. Еще сыры, фрукты, шампанское…
– Леш, – перебила я, чувствуя, как холодеют пальцы. – Ты посчитал, сколько это стоит?
– Посчитал. Примерно сто тысяч. Ты же работаешь, у тебя есть накопления.
Я сглотнула.
– У меня нет ста тысяч. У меня есть тридцать, и они отложены на брекеты для Вероники.
Алексей поднял брови, словно я сказала какую-то глупость.
– Какие брекеты? Ты серьезно? У мамы юбилей, а ты о зубах дочери думаешь. Успеет еще с зубами. Она и так красивая.
– Врач сказал, если сейчас не начать…
– Врачи много чего говорят, – отрезал он. – Ты меня позорить собралась? Сядешь за стол, а там икра из банки? Мама не заслужила?
Он говорил все громче. Я смотрела на его широкие плечи, на дорогой свитер, который я купила ему в прошлом месяце, потому что старый, мол, выглядит не солидно. Он не работал уже три месяца, но об этом никто не знал. Я тянула одна, а он ездил на собеседования, которые почему-то всегда заканчивались ничем.
– Леш, я не могу. У меня зарплата шестьдесят тысяч, я плачу за квартиру, за коммуналку, за учебу Вероники. Если я сейчас потрачу эти деньги…
– Значит, достань из других мест, – перебил он. – Ты женщина, должна уметь крутиться. Или ты не хочешь, чтобы моя мама чувствовала себя уважаемой?
Я молчала. В коридоре послышались шаги. Вероника, видимо, вышла из своей комнаты. Я знала, она все слышит.
– Мам, не надо брекетов, – тихо сказала дочь, заглядывая в комнату. – Я и так похожу.
У нее были полные слез глаза, но она улыбалась. Я посмотрела на Алексея. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем выражением, которое я ненавидела – смесью превосходства и уверенности, что я все равно сделаю, как он хочет.
– Хорошо, – сказала я. – Будет ей царский стол.
Алексей довольно кивнул и снова взял телефон. Я пошла на кухню, закрыла ящик с конвертом и села на табурет. Вероника пришла следом, обняла меня за плечи.
– Мам, не плачь.
– Я не плачу, – ответила я. – Я думаю.
На самом деле я уже не думала. Я знала, что сделаю. Решение пришло мгновенно, как будто ждало этого разговора много лет.
Я прождала всю неделю. Алексей каждый день напоминал, какие продукты где купить, давал указания, кого позвать, как накрыть. Он чувствовал себя главным режиссером этого праздника. Я кивала, делала вид, что слушаю, и параллельно ходила по магазинам.
Но не за тем, что он просил.
Я купила дешевый минтай, когда он был по акции. Взяла два килограмма обычного фарша и три буханки серого хлеба. Купила большую банку кабачковой икры – самую дешевую, какую нашла. Взяла слабосоленую семгу, самую мелкую и постную, и нарезала ее мелкими кубиками, чтобы с первого взгляда не отличить от икры. Мраморную говядину я, конечно, не покупала. Я разморозила обычную вырезку, которую взяла по скидке, перекрутила ее с хлебом и соей, добавила лука, чеснока – получились пышные котлеты. Гречку я сварила рассыпчатую, с маслом.
Я делала это на кухне по ночам, когда все спали. Руки дрожали, но я не останавливалась. Я думала о том, как Вероника сказала, что обойдется без брекетов. Я думала о том, что Алексей скрывает, что его сократили, а матери говорит, что у него все отлично. Я вспоминала свадьбу, когда Светлана Петровна, моя будущая свекровь, громко при всех сказала своей сестре: «Ну вот, теперь хоть прислуга в доме будет».
В субботу утром мы поехали к свекрови. Я несла огромные сумки, Алексей шел впереди с пустыми руками. В лифте он бросил взгляд на мою куртку – старую, потертую на локтях – и поморщился.
– Наденешь что-нибудь приличное? – спросил он.
– Это приличное, – ответила я. – Теплое.
Он ничего не сказал.
В квартире Светланы Петровны уже собралась почти вся родня. Тетя Галя, ее сестра, сидела на диване и критически оглядывала сервировку. Двоюродные братья, племянницы, соседка снизу – всего человек десять. Светлана Петровна восседала во главе стола в новом платье, которое, как я знала, она сама себе купила на мои деньги – Алексей попросил скинуться на подарок, а сам, конечно, ничего не дал.
– А вот и наши главные гости! – воскликнула свекровь, увидев нас. – Лешенька, сыночек, иди сюда, я тебя поцелую.
Алексей подошел, чмокнул мать в щеку и громко сказал, чтобы слышали все:
– Мы с Иркой решили, что вы, мама, достойны самого лучшего стола. Она тут все готовила, не спала ночами.
Тетя Галя поджала губы.
– А на какие же это средства? – спросила она, смотря на мою куртку. – Я смотрю, невестка твоя все в том же пальто ходит. Ты, наверное, премию получил, сынок?
– Да так, – уклончиво ответил Алексей. – Работаем.
Я прошла на кухню. Оттуда было слышно, как гости рассаживаются, звенят рюмки, Светлана Петровна командует, кому куда сесть. Я раскладывала закуски, нарезала хлеб, доставала тарелки. Ко мне никто не заходил. Я была невидимой.
Через час Алексей заглянул на кухню.
– Ты чего копаешься? – раздраженно спросил он. – Люди уже за столом, а у нас икра не выложена.
– Сейчас вынесу, – ответила я.
Я поставила на поднос тарелки с нарезанной семгой, которую выдавала за икру. Вынесла в зал. Гости зааплодировали. Светлана Петровна благосклонно кивнула.
– Ай да невестка, ай да молодец, – сказала тетя Галя, но в голосе сквозила зависть.
Я вернулась на кухню. Следом вынесла котлеты и гречку, но поставила их на отдельный стол, прикрыв крышками. В зале уже звенели тосты. Алексей говорил о матери, о ее заслугах, о том, какая она замечательная. Я слышала его голос и чувствовала, как внутри поднимается холодная волна.
Когда подали второе, все нахваливали мясо. Соседка снизу сказала, что никогда такого не ела. Тетя Галя попросила добавки. Алексей разливал коньяк и улыбался, как именинник.
Я вышла в зал с последним блюдом. Огромное блюдо, накрытое крышкой. Все замолчали.
– Это еще что? – спросила Светлана Петровна.
– Сюрприз, – сказала я. – Алексей хотел порадовать маму дорогим мясом.
Алексей встал, подошел ко мне, гордо оглядел гостей.
– Ну что, – сказал он, – посмотрим, что там у нас.
Он поднял крышку.
На блюде лежала гречневая каша, а рядом – ровные, аккуратные котлеты. Самые обычные котлеты.
Тишина была такой густой, что я слышала, как в соседней квартире залаяла собака.
– Это что? – медленно спросила Светлана Петровна.
– Гречка, – ответила я спокойно. – И котлеты. Из той самой мраморной говядины, которую вы хотели. Я ее разморозила, перекрутила, смешала с хлебом и соей. Получилось двадцать штук. Экономно.
Алексей смотрел на блюдо, потом на меня. Его лицо медленно наливалось багровым цветом.
– А рыба? – спросила тетя Галя, побледнев. – Ты говорила, палтус…
– Минтай, – сказала я. – По акции. Я его хорошо замариновала, вы не заметили.
– Икра! – выкрикнула свекровь, хватаясь за сердце. – Икра красная!
– Это лосось, – ответила я. – Слабосоленый. Нарезала кубиками, вымочила в масле. Вы ели и хвалили.
– Ты… ты нас отравить хотела?! – закричала тетя Галя.
– Нет, – сказала я. – Я хотела, чтобы вы знали, что вы едите, когда требуете от человека последние деньги.
Алексей схватил меня за руку, сжал так, что хрустнули кости.
– Ты что устроила?! – прошипел он.
– Пусти, – сказала я. – Сейчас будет больно тебе, а не мне.
Я выдернула руку, шагнула на середину комнаты. Все смотрели на меня. Светлана Петровна открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба.
– Вы хотите знать, на какие средства мы устроили этот пир? – сказала я, глядя на свекровь. – Ваш сын не работает три месяца. Три месяца я тащу одна и квартиру, и еду, и его одежду. Деньги, которые он просил у меня на ваш подарок, он прогулял с друзьями. Я купила вам платье на свои.
– Врешь! – выкрикнул Алексей.
– Хотите, покажу выписку? – спросила я. – Я все сохранила. А еще я сохранила видео, где вы пьете в съемной квартире с женщиной, которая не я.
Он побледнел. Я достала из кармана телефон, показала на экране фотографию. Гости зашевелились.
– Это не то, что ты думаешь, – начал он, но я перебила.
– Мне уже все равно. Я подала на развод. Заявление уже в суде. И квартиру я сняла – на этой неделе мы с Вероникой переезжаем.
– Ты… ты не посмеешь, – прошептал Алексей.
– А еще, – продолжала я, выкладывая на стол квитанции, – я продала свою машину. Ту, на которой я вас всех возила. На эти деньги я сняла жилье и купила продукты для сегодняшнего стола. Не те, что вы хотели. Те, что мы можем себе позволить.
Светлана Петровна вдруг встала. Она была бледна, но глаза ее горели.
– Ты… ты опозорила нашу семью, – сказала она, обращаясь ко мне. – При всех… устроила балаган… Испортила мой юбилей!
– Ваш юбилей? – переспросила я. – А вы знаете, что ваш сын украл у меня деньги, которые я копила на операцию для внучки? Он сказал, что вы важнее. Вы для него важнее, чем здоровье его собственного ребенка.
– Не смей на мать! – заорал Алексей, делая шаг ко мне, но я отступила.
– А вы, – повернулась я к тете Гале, – вы всегда говорили, что я нищая, что мой муж мог бы найти лучше. Так вот – пусть теперь ищет. Я освобождаю место.
Тетя Галя побагровела, но ничего не ответила.
И тут неожиданно заговорила Вероника. Она стояла в дверях, бледная, но с прямой спиной.
– Хватит! – крикнула она. – Вы всегда только и делаете, что унижаете маму. Она вас кормила, поила, терпела. А теперь она права.
– Замолчи! – рявкнул на нее Алексей.
– Нет! – дочь смотрела на отца в упор. – Я с мамой. И бабушке скажу: я не хочу брекетов, потому что вы с папой сказали, что я и так сойду, лишь бы на ваш праздник были деньги. Вы мне сказали!
Светлана Петровна схватилась за сердце, но на этот раз, кажется, искренне.
В эту секунду в дверь позвонили. Все замерли.
Я пошла открывать. На пороге стоял курьер с огромным букетом пионов и коробкой торта. Я расписалась, взяла цветы и торт, занесла в комнату.
– Это еще что? – выдохнула свекровь.
– Вам, – сказала я, ставя букет на стол. – С юбилеем.
– От кого? – спросила тетя Галя, разглядывая коробку.
– От вашего младшего сына, – ответила я, глядя на Светлану Петровну.
Свекровь побелела еще больше.
– От Сережи? – прошептала она. – Вы что, общаетесь?
– Я нашла его через соцсети, – сказала я. – Он очень хотел приехать, но знал, что вы его не примете. Он прислал это, и он просил передать, что прощает вас. И ждет, когда вы его простите.
Светлана Петровна смотрела на цветы, потом на меня. Губы у нее дрожали. Она опустилась на стул, и я впервые увидела, как она плачет.
– Ты… ты помирила нас? – спросила она тихо.
– Я попросила его поздравить вас сегодня, – сказала я. – Деньги на торт и цветы он перевел мне. И добавил еще – для Вероники. На брекеты.
Я повернулась к Алексею. Он стоял посреди комнаты, потерянный. Никто на него не смотрел. Даже мать.
– Ты не мужчина, – сказала она ему, вытирая слезы. – Ты тряпка. Ты не мог даже цветы матери купить, а жена твоя – смогла. Ты обманывал всех, сидел на ее шее, а теперь она уходит, и правильно делает.
– Мам… – начал Алексей.
– Вон, – сказала Светлана Петровна, указав на дверь. – Иди отсюда. Не хочу тебя видеть.
Он хотел что-то сказать, но посмотрел на меня, на дочь, на мать, и, не найдя поддержки, выскочил в прихожую. Хлопнула дверь.
Тетя Галя вдруг налила себе коньяку, выпила залпом и сказала:
– А котлеты, между прочим, вкусные.
Никто не засмеялся.
Через месяц я сидела на кухне в новой, чистой однушке. Вероника делала уроки за столом. Мы ели гречку с котлетами – из обычного фарша, без сои. Зазвонил телефон. Я посмотрела на экран – Светлана Петровна.
– Ирина, – сказала она, и голос у нее был не командный, а какой-то чужой, тихий. – Ты как?
– Нормально, – ответила я.
– Я… я хотела извиниться. За все годы. За сына, за себя.
Я молчала.
– Он пришел ко мне вчера, – продолжила свекровь. – Просил денег. Я не дала. Сказала, пусть сначала найдет работу, потом приходит. Ирина, вы… вы приедете ко мне на чай? Я пирогов напекла.
Я посмотрела на дочь. Вероника улыбнулась и кивнула.
– Приедем, – сказала я. – В воскресенье.
Я положила трубку и увидела на столе чек от стоматологии. Брекеты поставили на прошлой неделе. Деньги пришли от брата Алексея, а еще я продала обручальное кольцо. Оно оказалось не золотым – бижутерия. Алексей купил его на рынке за пятьсот рублей, а говорил, что отдал ползарплаты.
– Мам, – сказала Вероника, откладывая тетрадь. – А бабушка теперь добрая?
– Не знаю, дочка, – ответила я. – Но она хотя бы поняла, кто на самом деле заботится о ней.
– А папа?
Я помолчала.
– Папа пусть сам о себе заботится. Он взрослый.
Вероника кивнула и снова взялась за домашнее задание. Я налила себе чай, села напротив. За окном темнело, внизу шумел город. Я думала о том, что иногда, чтобы тебя услышали, нужно перестать кричать. Нужно просто убрать крышку и показать, что под ней. Даже если это гречка. Даже если все ждали икры.
Говорят, что замуж выходят по любви. А я вышла, чтобы понять: настоящая любовь – это когда тебя не просят купить икру на последние деньги.