За окном медленно кружился снег — крупный, пушистый, тот самый, который в детстве обещал чудо. Ирина Ветрова, кандидат филологических наук, мать двух трехлетних близняшек и временно — главный повар, лепила вареники. Ей всегда казалось, что это занятие успокаивает. Ритмичные движения: тесто, ложка творога, защипнуть. Тесто, ложка, защипнуть. Сегодня успокаивающий эффект не срабатывал.
В кармане халата завибрировал телефон. Ирина вытерла муку о фартук, взглянула на экран и почувствовала, как в груди неприятно сжалось. На дисплее горело: «Свекровь❤️».
«Сердечко это — как капкан, — подумала она. — Приманка, чтобы клюнула».
Она глубоко вздохнула, поправила очки, сползшие на кончик носа, и приняла вызов.
— Ира, это я, — раздался в трубке голос Валентины Петровны. Даже спустя семь лет знакомства этот голос действовал на Ирину, как холодный душ. Звонкий, отточенный, требовательный. Ни «здравствуйте», ни «как дела». Сразу — с места в карьер.
— Добрый вечер, Валентина Петровна, — ответила Ирина максимально нейтрально, прижимая плечом трубку к уху. Её руки продолжали своё дело: тесто, ложка, защипнуть. Она старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало.
— Для чужих людей у тебя деньги всегда находятся, а для матери мужа — никогда, — с порога начала свекровь. В её голосе звучала не просто обида, а какая-то глубокая, устоявшаяся уверенность в своей правоте. — Я, между прочим, не для себя стараюсь! Я хочу, чтобы внучкам было, куда прийти. Чтобы уютно было. Чтобы душа радовалась!
Ирина замерла на секунду, прикрыла глаза. «Внучкам». Ей захотелось спросить: каким внучкам? Тем, которых она упорно называет чужими именами? Но она сдержалась.
— Валентина Петровна, — произнесла она, чеканя каждое слово, — у меня зарплата каждый месяц. И каждый месяц она уходит на коммуналку, сад, кружки, еду и ипотеку. У нас нет лишних денег на шторы. Тем более на шторы «Ночной Париж».
— Ах, оставь, — фыркнула свекровь. — Вечно ты скупердяйничаешь. Леша зарабатывает нормально. Я его воспитала, он у меня работящий, не то что некоторые… филологи. Просто ты не умеешь распределять бюджет. Я бы на твоем месте…
Ирина почувствовала, как в груди поднимается знакомая, выматывающая усталость. Она могла бы сейчас начать перечислять: ипотека — двадцать пять тысяч, сад — по четыре за каждую, кружки — танцы и рисование, продукты — на пять человек, если считать с Лешей, коммуналка зимой — за десять переваливает. Но она знала: цифры не работают. Валентина Петровна жила в мире, где её сын — добытчик, а сноха — транжира, которая прячет деньги в чулок.
— Валентина Петровна, — перебила Ирина, чувствуя, как голос начинает звенеть от напряжения. — Сори. Денег нет. Ни на шторы, ни на шубу, ни на «просто так». Нет.
В трубке повисла тягучая тишина. Ирина слышала, как свекровь дышит — тяжело, обиженно. А затем раздался тот самый вздох, который Ирина научилась распознавать за два года. В этом вздохе было всё: усталость матери-одиночки (хотя Алексей вырос давно), праведный гнев женщины, которую обижают, и холодное презрение к невестке, посмевшей отказать.
— Ну конечно, — ледяным тоном произнесла Валентина Петровна. Голос её стал тише, но от этого только страшнее. — Для чужих людей у тебя деньги всегда находятся. Для матери мужа — никогда. Я, между прочим, не для себя стараюсь. Я хочу, чтобы внучкам было, куда прийти. Чтобы уютно было. Чтобы Васе и Варе было хорошо у бабушки…
Ирина резко выпрямилась. Тесто в её руках порвалось.
— Их зовут Вика и Лера, — ровно, почти по слогам, произнесла она. В горле пересохло. — Вам, Валентина Петровна, это прекрасно известно. Виктория и Валерия. Я уже сотню раз вам говорила.
— Мне известно только то, что ты сломала жизнь своему мужу, — мгновенно переключилась свекровь. Её голос зазвенел, как натянутая струна. — Украла у него право назвать дочерей. Он хотел Варвару, красивейшее имя, царское! А Василиса — это же сила, мудрость! Исконные имена, наши, русские! Нет, ей подавай этих… Лера. Тьфу. Сейчас это как собаку назвать. И Вика — мышь серая. Беспородная какая-то.
— Валентина Петровна, — голос Ирины дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я не буду это обсуждать. В который раз. Девочек зовут Вика и Лера. Они откликаются на эти имена. Они их любят. А ваша… настойчивость… только отдаляет вас от них.
— Ах, вот как?! — свекровь перешла на крик. — Это ты меня от них отдаляешь! Ты, эгоистка! Ты думаешь только о себе! Леша ослеп, он не видит, что ты с ним делаешь! Ты его пилишь, ты его замучила, ты…
— До свидания, Валентина Петровна, — Ирина нажала на красную кнопку.
Телефон упал в карман. Руки тряслись. Она посмотрела на вареник, который держала в руках: тесто порвалось, творог вытекал наружу, как её терпение, которое тоже дало трещину.
В комнате заливисто засмеялись близняшки. Смех был такой звонкий, такой живой, что на секунду Ирине показалось, будто солнечный зайчик проник в их уютную, но вечно уставшую квартиру. Она вытерла руки о полотенце, глубоко вздохнула, натянула на лицо улыбку и пошла на голос.
— Мама, смотри! — крикнула Вика, когда Ирина вошла. Девочка стояла на ковре в пижаме в единорогах, уперев руки в бока, как маленькая генеральша. — Лера сломала башню!
— Я не сломала, — спокойно возразила Лера, сидя на ковре и аккуратно собирая разбросанные кубики. — Она сама упала. Потому что Вика поставила красный на синий, а красный скользкий.
— Сама ты скользкая! — Вика топнула ногой, но глаза у неё уже смеялись. Она не умела долго сердиться.
— Девочки, — Ирина опустилась на ковер между ними, обняла обеих. — Давайте строить новый замок. Самый высокий. Чтобы даже дракон не смог его сломать.
— А там будет принцесса? — спросила Лера, прижимаясь к маминому боку.
— Обязательно, — поцеловала её в макушку Ирина. — Самая красивая.
— Я буду принцессой! — тут же заявила Вика.
— А я феей, — спокойно сказала Лера. — Феи лучше.
— Феи не живут в замках, они живут в цветах, — авторитетно заявила Вика.
— А моя будет жить! — уперлась Лера.
Ирина слушала их щебетание, гладила по головкам, и постепенно напряжение отпускало. За окном падал снег, большой, пушистый, новогодний. А в голове всё ещё крутилась одна и та же мысль, которую она гоняла по кругу уже третий год: «Почему мы не можем просто жить спокойно? Почему каждая минута покоя должна заканчиваться звонком?»
Вика вдруг посмотрела на неё внимательно, по-взрослому.
— Мам, а почему ты грустная? — спросила она. — Ты плакала?
— Нет, солнышко, — улыбнулась Ирина. — Это я просто устала. Вареники лепила.
— А когда папа придет? — спросила Лера. — Он поможет нам строить?
— Скоро, — пообещала Ирина. — Скоро придет.
Она обняла девочек крепче и подумала: «Слава богу, у меня есть вы».
Всё началось задолго до того, как живот Ирины превратился в небольшой глобус, а на УЗИ подтвердилось, что внутри не один, а целых два маленьких человека. Алексей тогда пришел в состояние восторга, которое граничило с эйфорией.
— Ирка! Двое! Ты понимаешь? Двое! — кричал он, выбегая из кабинета УЗИ, и кружил её по коридору женской консультации, пока медсестры не начали на них шикать. — Я буду лучшим папой на свете! Я научу их играть в шахматы! Я куплю им велосипеды!
— Лёша, они ещё не родились, — смеялась Ирина, держась за живот. — Давай сначала родим.
Он носил её на руках буквально. Подавал тапочки, читал вслух детские стихи животу, массировал ноги, когда отеки становились невыносимыми. И, конечно, он советовался с мамой. Это было у него в крови — каждое радостное событие нужно было разделить с Валентиной Петровной.
— Мам, ты не поверишь! У нас будет двойня! Две девочки! — кричал он в телефон, сияя.
Ирина лежала на диване с книгой, но делала вид, что читает. Она уже знала, что сейчас начнется.
— Ой, Лёшенька! — голос Валентины Петровны разнесся по всей квартире. — Какое счастье-то! А я вчера в церкви была, свечку ставила. Чуяло моё сердце! Две девочки — это же двойная благодать! И знаешь, я уже и имена придумала! Василиса и Варвара! Две русские красавицы! Представляешь?
— Мам, ну мы пока не думали об именах, — мялся Алексей, косясь на Ирину. — Ира говорит, надо посмотреть, как по батюшке звучать будет…
— Что значит «не думали»?! — голос Валентины Петровны крепчал, становясь металлическим. — Я уже всё продумала! Василиса Премудрая и Варвара-краса, длинная коса! Это же символ! Не какая-нибудь там Аделина или, прости господи, Мелания. Наши, родные имена! Ты что, хочешь, чтобы внучки с какими-то заграничными именами ходили?
Алексей сдался быстро. Во-первых, потому что мать всегда умела на него давить. Это было её суперспособностью: начинать издалека, потом подбираться ближе, а в финале — задавить авторитетом и напором. Во-вторых, он и сам подсел на эту эстетику. Пересмотрел с ней «Морозко», «Варвару-красу, длинную косу», проникся той самой «исконностью», о которой говорила мать. В один из вечеров, за ужином, он осторожно завел разговор.
— Ир, а давай дочек Варварой и Василисой назовем? — спросил он, уткнувшись взглядом в тарелку с пюре. — Здорово же? Сочетается. Вася и Варя. Мягко так, по-домашнему.
Ирина, которая в этот момент проверяла дипломную работу очередного горе-студента, подняла на него глаза поверх очков.
— Вася и Варя? — переспросила она, откладывая красную ручку. — С отчеством Алексеевны? Василиса Алексеевна Ветрова. Варвара Алексеевна Ветрова. Ты сам-то слышишь, как это звучит?
— А что такое? — насторожился Алексей, чувствуя подвох. — Нормально звучит. Солидно даже.
— Лёша, это звучит как гиппопотам и хомячок, — отрезала Ирина. — Одно имя тяжеловесное, пафосное, второе — громоздкое. Представь, как дразнить их будут в школе? Василиса — Вася, пацанка. Варвара — Варька, воровка. Ты этого хочешь?
Алексей поперхнулся чаем.
— Ну зачем ты так? Не будут их дразнить. Имена красивые, старинные.
— Старинные — не значит удобные, — Ирина сняла очки и посмотрела на мужа в упор. — Я уже всё решила. У нас будут Вика и Лера.
— Викуля и Леруля? — переспросил он, пытаясь переварить новость. — А почему именно они?
— Во-первых, они прекрасно сочетаются с твоим отчеством, — начала Ирина, загибая пальцы. — Виктория Алексеевна. Валерия Алексеевна. Слышишь? Мягко, женственно, мелодично. Во-вторых, у этих имён есть пространство для маневра: Вика, Викуся, Виточка; Лера, Лерочка, Леруся. В-третьих, они международные. Если захотят учиться или работать за границей — не будет проблем с произношением.
— А как же… ну, мама? — жалобно спросил Алексей, понимая, что бой проигран, но надеясь на хоть какую-то отсрочку. — Она так ждала Василису и Варвару. Она уже белье заказала с вышивкой, представляешь? С цветочками.
Ирина аккуратно закрыла тетрадь студента и сложила руки на животе, который уже начинал шевелиться. Девочки, словно почувствовав напряжение, толкнулись одновременно.
— Лёша, я тебя очень люблю, — сказала она. Голос её был мягким, но в нём чувствовалась сталь, которую Алексей научился распознавать за годы брака. — Я уважаю твою маму. Правда. Но этих девочек вынашиваю я. Девять месяцев. У меня токсикоз был до пятого месяца, помнишь? Я каждое утро проводила в обнимку с унитазом. У меня отеки, у меня спина болит, и мне нельзя спать на животе, потому что там толкаются две наши девочки. И когда они родятся, я буду вставать к ним по ночам, я буду кормить, я буду менять подгузники, я буду сидеть с ними в поликлинике в очередях. Поэтому выбор имени — за мной. Точка.
Она замолчала, давая словам осесть. Алексей сидел, переваривая. Он смотрел на её живот, который снова шевельнулся, и что-то в нём переключилось.
— А Виктория… — он попробовал имя на вкус, будто пробуя новое блюдо. — Ви-кто-рия. Победа. А ничего так, красиво.
— Именно, — кивнула Ирина, смягчаясь. — Победа. Это хорошее имя для девочки.
— А Валерия — это как певица, — подхватил Алексей, уже начиная привыкать. — Лера, красиво. И энергично. И правда, с отчеством хорошо. Виктория Алексеевна — прямо как королева.
— Вот видишь, — улыбнулась Ирина, протягивая ему руку. — Мы же команда. Мы вместе всё решаем. Просто иногда мне приходится быть немножко главнее.
Алексей вздохнул, улыбнулся и пожал её руку.
— Ладно, уговорила. Но маме звонить будешь ты.
— Нет уж, — рассмеялась Ирина. — Ты её сын. Иди, геройствуй.
К вечеру Алексей набрал номер матери. Ирина сидела рядом, сжимая его руку для поддержки.
— Мам, мы тут с Ирой посоветовались… — начал он неуверенно.
— Васенька и Варечка, — перебила Валентина Петровна мечтательно. Она явно пребывала в хорошем расположении духа. — Я уже постельное белье заказала с вышивкой. В цветочек. И ползунки купила, розовые, с рюшами. Ах, какие красавицы будут!
— Мам, — голос Алексея дрогнул. Он посмотрел на Ирину, та кивнула, ободряя. — Мы решили назвать их Виктория и Валерия.
Тишина в трубке длилась так долго, что Алексей подумал, будто связь оборвалась. Он посмотрел на телефон — звонок шёл.
— Мам? Ты слышишь?
— Что? — выдохнула свекровь. Голос её звучал так, будто ей сообщили о смерти близкого человека. — Кто? Кто это придумал?
— Это… мы вместе. Ира предложила, мне понравилось. Они хорошо сочетаются с отчеством, и…
— Ты с ума сошел, — ледяным шепотом произнесла Валентина Петровна. Алексей знал этот тон. Это был тон, которым она говорила, когда хотела уничтожить. — Она тебе мозги запудрила. Какая Виктория? Это имя дворняжки! А Валерия — мышь серая! Ты хочешь, чтобы внучки всю жизнь мучились? Чтобы их дразнили? Чтобы они стыдились своих имён?
— Мам, не драматизируй, имена прекрасные, я уже привык…
— Не смей называть меня мамой! — выпалила женщина. В её голосе слышались слёзы, но слёзы эти были не от печали, а от бессильной злобы. — Ты предатель, Лёша! Ты выбрал эту… филологичку… вместо матери! Я тебя растила одна, я ночей не спала, я из-за тебя от карьеры отказалась! А ты! Ты позволяешь какой-то бабе указывать, как называть моих внучек! У тебя нет матери! Запомни!
Она бросила трубку. Алексей долго смотрел на экран, где высветилось «Вызов завершён», а потом положил телефон на стол.
— Прости, — тихо сказал он. — Я не знал, что так выйдет.
— Ты не виноват, — Ирина погладила его по голове, притягивая к себе. — Всё наладится. Она успокоится.
Но Ирина ошибалась. Валентина Петровна не успокаивалась.
Глава 3. Война имён
Роды прошли хорошо. Девочки родились с разницей в десять минут. Виктория — громкая, требовательная, сжавшая крошечные кулачки и заявившая о своих правах на этот мир пронзительным криком. Валерия — спокойная, сонная, с удивленным взглядом, будто она рассматривала новое пространство и решала, стоит ли оно того, чтобы в нём оставаться.
— Вика и Лера, — прошептала Ирина, когда обеих положили ей на грудь. — Здравствуйте, мои девочки.
Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом и усталостью. Она была счастлива. Измученно, до дрожи в коленях, но абсолютно счастлива.
Алексей, узнав о родах, примчался в роддом с двумя огромными букетами — розовым и белым. Он стоял под окнами, махал и кричал что-то неразборчивое. А вечером он позвонил матери.
— Мам, родились. Две девочки. Все здоровы.
— Варечка и Васенька, — голос Валентины Петровны был тихим, но в нём чувствовалась такая сила убеждённости, что Алексей поёжился. — Какие имена дали?
— Мам, мы же говорили. Виктория и Валерия.
В трубке раздался короткий звуковой сигнал. Валентина Петровна снова бросила трубку.
Она не приезжала три месяца. Ирина не обижалась. Честно говоря, ей было даже легче. Первые месяцы с двойней — это круговерть из бутылочек, пеленок, бесконечных стирок и бессонных ночей. Свекровь с её громким голосом, экспертным мнением по каждому поводу и привычкой критиковать всё, от способа кормления до цвета распашонок, была последним человеком, которого Ирина хотела видеть в своём доме.
Алексей ездил к матери один. Возвращался мрачный, молчаливый. Иногда он подолгу сидел на кухне, глядя в одну точку, а потом шёл в детскую, гладил дочек по головкам и ничего не рассказывал. Ирина не спрашивала. Она и так знала: Валентина Петровна пытается продавить сына через чувство вины.
Однажды, вернувшись от матери, Алексей долго сидел на табуретке, а потом сказал:
— Она говорит, что будет ждать, пока мы одумаемся.
— В смысле «одумаемся»? — Ирина обернулась от плиты.
— В прямом. Пока не назовём детей правильно. Она… она называет их в разговоре только Варварой и Василисой. Говорит, что настоящие имена рано или поздно восторжествуют.
— Лёша, — Ирина подошла к нему и села рядом, — это не шутки. Это психологическое давление. На детей. Она же будет их так называть, когда приедет.
— Она говорит, что не приедет, пока мы не исправим ошибку.
— Значит, не приедет, — пожала плечами Ирина, хотя внутри всё сжалось. — Её право.
— Ир, она моя мать…
— А я мать твоих детей. И я не позволю никому, даже твоей матери, называть моих дочерей чужими именами. Это принцип.
Валентина Петровна появилась в первый раз, когда девочкам было по четыре месяца. Ирина кормила их смесью (своего молока на двоих катастрофически не хватало, и это было отдельной душевной болью), когда в дверь позвонили. На пороге стояла свекровь. При полном параде: высокая укладка, норковый жилет, дорогие сапоги. В руках — огромный пакет подарков.
— Ну, показывай, — сказала она, не здороваясь, проходя в прихожую. — Где мои внучки?
Ирина, опешившая от такого напора, молча указала на детскую. Валентина Петровна скинула сапоги и прошествовала в комнату. Она остановилась над кроватками и замерла.
— Ах, какие, — выдохнула свекровь, и в её голосе впервые за долгое время Ирина услышала что-то искреннее. — Какие красавицы! Вся в нашего Лешеньку. И волосики светлые, и глазки — чистые, как небо. А это кто у нас? — она склонилась над Викой, которая спала, поджав губы. — Это Варечка. Варечка-краса, длинная коса. А это, — она перешла к Валерии, — Васенька. Василиса Премудрая.
— Валентина Петровна, — ледяным тоном сказала Ирина, входя в комнату. — Их зовут Вика и Лера. Я вас просила.
— Я помню, как ты их назвала, — не оборачиваясь, ответила свекровь. Её голос снова стал холодным и чужим. — Я говорю, как их на самом деле зовут. Истинные имена. Ты им дала паспортные, бездушные, а я дарю им сказку.
— Они спят, — проговорила Ирина, чувствуя, как внутри закипает злость. — И я попрошу не путать детей. И не называть их чужими именами. В моём доме.
— Какая же ты, Ира, несговорчивая, — вздохнула Валентина Петровна, наконец отворачиваясь от кроваток. — Ну ничего, жизнь научит. Леша мой тоже был упрямый в детстве, а потом перерос.
Она прошествовала на кухню, налила себе чаю, даже не спросив разрешения. Ирина стояла в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдала, как свекровь раскладывает подарки: два розовых платья с рюшами, два набора постельного белья с Варварой и Василисой из советских сказок, две огромные погремушки.
— Спасибо, — сухо сказала Ирина. — Но платья синтетические, у детей аллергия. И имена на белье не те. Мы не будем этим пользоваться.
— Дело твоё, — отмахнулась свекровь. — Выбросишь — твои проблемы. Я своё дело сделала, внучек порадовала. Подрастут — поймут, как их на самом деле зовут. Дети всегда чувствуют правду.
— Валентина Петровна, — Ирина шагнула вперёд, голос её задрожал. — Я вам сейчас скажу одну вещь, и, надеюсь, вы меня услышите. Моих дочерей зовут Виктория и Валерия. Я вынашивала их девять месяцев. Я родила их. Я не спала ночами, когда они болели. Я знаю, какая из них кашу любит, а какая — творог. Я знаю, кто боится темноты, а кто — громких звуков. И я имею право называть их так, как считаю нужным. Ваше упрямство не делает вас ближе к ним. Оно делает вас чужой женщиной, которая приходит в наш дом и делает моим детям больно.
Валентина Петровна поставила чашку на стол с таким стуком, что Ирина вздрогнула.
— Больно?! — воскликнула свекровь. — Это ты делаешь им больно! Ты лишаешь их бабушки! Ты лишаешь их истории! Ты лишаешь их корней! Вырастут беспородными, как ты сама!
— Вон, — тихо сказала Ирина, указывая на дверь. — Уходите. Пожалуйста.
— Ты меня выгоняешь? — опешила Валентина Петровна. — Из дома моего сына?!
— Это наша с Лешей квартира, купленная в ипотеку. И пока мы её платим, это мой дом тоже. Уходите. И не приходите, пока не научитесь уважать моих детей.
Ирина открыла входную дверь. Валентина Петровна, оторопев, поддалась и вышла. В последний момент она обернулась:
— Ты пожалеешь, Ира. Ты пожалеешь, что поссорила сына с матерью. Дети вырастут и уйдут, а Леша всегда будет моим. Запомни это.
Дверь захлопнулась. Ирина прислонилась к косяку и закрыла глаза. В детской заплакала Вика — то ли от резких звуков, то ли чувствуя мамино напряжение. Ирина пошла к ней, взяла на руки, прижала к себе.
— Тихо-тихо, Викушенька, — прошептала она. — Всё хорошо. Мама рядом.
Алексей, вернувшись с работы, выслушал сбивчивый рассказ жены. Он сидел на диване, обхватив голову руками, и молчал. Ирина сидела рядом, готовая к любому повороту.
— Я с ней поговорю, — наконец сказал он.
— Бесполезно, — всхлипнула Ирина. — Она не слышит. Она живёт в своём мире, где она права, а мы — враги.
— Я всё равно поговорю, — повторил он, и в голосе его появилась твёрдость, которой Ирина не слышала давно.
Вечером он долго говорил по телефону с Валентиной Петровной. Ирина сидела на кухне, прижимая к груди подушку, и слышала каждое слово. Свекровь не умела говорить тихо, особенно когда была в ярости.
— Она меня выгнала! — кричала Валентина Петровна. — Твоя жена меня выгнала, как последнюю попрошайку! Я пришла с подарками, я хотела увидеть внучек, а она меня пинком под зад!
— Мама, она тебя не выгоняла, она попросила не называть детей чужими именами. Это разные вещи.
— Какие же они чужие?! Это мои внучки! Я имею право называть их так, как хочу!
— Нет, не имеешь, — голос Алексея стал жёстче. — Их родители — мы с Ирой. И мы решили, что их зовут Вика и Лера. Точка.
— Она тебя под свой каблук засунула! — взвилась Валентина Петровна. — Ты тряпка, Леша! Вот ты кто! Я тебя растила, я в тебя всю душу вложила, а ты с этой филологичкой… Какой толк, что у неё диплом? Ума-то все равно нет! Имена им какие-то дурацкие придумала, сама истеричка, ещё и внучек от бабушки прячет! Грымза! Не больше, не меньше!
— Мама, прекрати! — Алексей вскочил с дивана. — Я не позволю тебе так говорить о моей жене!
— Ах, не позволишь?! — голос Валентины Петровны стал тихим и страшным. — Ты мне угрожаешь? Сыночек матери угрожает? Запомни, Лёша: ты обязан мне жизнью. Я тебя родила, я тебя вытащила из нищеты, я тебя выучила! А ты предал меня ради какой-то бабы с двумя выкидышами! И не смей мне перечить! Всё, Леша, запомни: у тебя нет матери! Пока ты с этой ведьмой — у тебя нет матери!
Бросила трубку. Алексей долго стоял посреди комнаты, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Потом вернулся на кухню, сел напротив Ирины и положил голову на руки.
— Прости, — сказал он. Голос его был глухим, безжизненным. — Я не знаю, что делать.
— Ничего не надо делать, — ответила Ирина, обнимая его и гладя по голове. — Мы справимся. У нас есть мы и есть девочки. Остальное — приложится.
— Она никогда не простит, — прошептал Алексей. — Она будет мстить. Она умеет.
— Пусть, — сказала Ирина. — Мы сильнее.
Но она не была уверена в своих словах.
Прошло два года. Вика и Лера выросли, пошли в сад, обзавелись друзьями и характерами. Вика была лидером: командовала в играх, защищала сестру перед мальчишками, первой бросалась на помощь, если кто-то плакал. Лера была её тенью и опорой: спокойная, вдумчивая, она умела видеть то, чего не замечала Вика, и мягко направляла сестру, когда та слишком увлекалась.
Валентина Петровна за эти два года объявляла бойкот раз шесть. Схема была неизменной: она приезжала ненадолго, демонстративно называла внучек «Васенька и Варечка», получала отповедь от Ирины, громко хлопала дверью и уезжала. Потом наступал период телефонного террора: сначала притворно-ласковые звонки с расспросами о здоровье «Вареньки и Васеньки», затем плавный переход на Алексея («он у тебя плохо выглядит, ты его не кормишь, ты его заездила»), а затем финальный аккорд — просьба денег. Деньги требовались на всё: на шубу, на ремонт, на шторы, на маникюр, на «просто так, Леша же сын, должен помогать матери».
Алексей поначалу пытался помогать. Переводил по пять, по десять тысяч. Потом Ирина села и посчитала семейный бюджет. Ипотека, сад, кружки (Вика выбрала танцы, Лера — рисование), продукты, коммуналка, лекарства, одежда, которая у двойни расходовалась вдвое быстрее… Свободных денег не было. Вообще.
— Лёша, — сказала она мягко, показывая ему таблицу в Excel. — Мы не можем. Посмотри сам. Если у тебя есть лишние деньги, давай отложим детям на образование. Твоей маме мы уже помогали. Она взрослый человек, у неё пенсия, у неё нет ипотеки. Мы — молодая семья с двумя детьми. Мы не обязаны её содержать.
Алексей вздохнул, посмотрел на цифры и согласился. С тех пор на все просьбы матери он отвечал: «Мам, извини, сейчас нет возможности».
Валентина Петровна не верила. Она была уверена, что сноха — жадина и прячет «Лешины деньги» в чулок или отсылает своим родителям. Обвинения становились всё изощрённее. Последний звонок со шторами «Ночной Париж» стал для Ирины финальной каплей.
Наступил декабрь. Вике и Лере исполнилось по три года. Ирина готовила праздник: скромный, домашний, без лишней помпезности. Она испекла торт с клубникой (Лера обожала клубнику, хотя это был декабрь, а клубника — из морозилки), надула воздушные шары, купила мыльные пузыри. Позвала двух мам с детьми из сада. Напекла печенья в виде снежинок.
— Мам, а бабушка придёт? — спросила Вика, примеряя бумажную корону.
Ирина замерла.
— Какая бабушка, солнышко?
— Ну, папина мама, — пояснила Вика, как будто это было очевидно. — Она же нас любит? Она всегда подарки приносит. Хотя и называет нас как-то странно. Варей и Васей. А мы же Вика и Лера, да?
— Да, вы Вика и Лера, — подтвердила Ирина, чувствуя, как сердце сжимается. — А бабушка… бабушка пока не может прийти. Она занята.
— А когда она перестанет быть занятой? — спросила Лера, отрываясь от рисования.
— Не знаю, милая, — честно сказала Ирина. — Может быть, скоро.
Вечером она сказала Алексею:
— Лёша, девочки спрашивали про твою маму. Может, всё-таки позовёшь? Но с условием.
— С каким?
— Никаких «Васенька и Варечка». Именины у Вики и Леры. Если она согласна — пусть приходит.
Алексей кивнул и набрал номер.
— Мам, у Вики и Леры день рождения в субботу. В четыре часа. Приходи, мы будем рады.
В трубке повисла неловкая пауза.
— У Вареньки и Васеньки, да? — уточнила Валентина Петровна. Голос её был ледяным.
— У Виктории и Валерии, — твёрдо сказал Алексей. — Мама, ну сколько можно? Три года прошло. Они уже большие, они знают свои имена. Они тебя спрашивают.
— Ах, вот как, — голос свекрови зазвенел. — Значит, я должна приползти на поклон к этой твоей филологичке? Унижать себя? Смотреть, как она командует моими внучками и называет их неправильно? Нет уж. Я подожду, когда она сама одумается и приведёт внучек ко мне с правильными именами и с извинениями.
— Мам, она не одумается, — голос Алексея дрогнул. — И я не одумаюсь. Девочек зовут Вика и Лера, они откликаются на эти имена, они любят свои имена. Ты сама себя лишаешь общения с ними.
— Я лишаю?! — взвилась Валентина Петровна. — Это она меня лишает! Она! Эта… эта стерва! Ты слепой, Лёша? Она тебя зомбировала! У неё в роду, небось, сектанты! Она тебя от матери отрезала, как пуповину перерезала! Ты посмотри на себя: ты тень себя прежнего! Ты не звонишь, не приезжаешь, ты даже на Новый год меня одну оставил!
— Мама, я тебя звал. Ты отказалась.
— Потому что не хочу видеть её! — выкрикнула Валентина Петровна. — И не буду! Пока она не извинится и не назовёт детей правильно!
— Тогда, мама, это твой выбор, — устало сказал Алексей. — Приходи, если передумаешь. В субботу, в четыре.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Ирина подошла к нему, обняла со спины.
— Ты молодец, — прошептала она. — Ты держишься.
— Я устал, — ответил он. — Я просто очень устал.
Валентина Петровна не пришла. Но праздник всё равно удался. Вика и Лера дули мыльные пузыри, ели торт, играли с подружками. Ирина смотрела на них и думала: «У них есть всё. У них есть мама и папа. И это главное».
Через неделю Алексею позвонила Валентина Петровна. Но он был на работе, и телефон лежал на тумбочке. Ирина, услышав знакомую мелодию, посмотрела на экран. «Свекровь❤️». Она взяла трубку.
— Алло.
— Лёша? — удивилась Валентина Петровна, узнав голос снохи.
— Нет, Ирина. Алексей на работе. Что вы хотели?
— Ах, Ира, — голос свекрови стал притворно-ласковым, тем самым, который Ирина научилась распознавать как начало атаки. — Передай Лёше, что я звонила. У Наташи с пятого этажа новые шторы, представляешь? «Ночной Париж». Французский шик. Я тоже такие хочу. А то у меня в комнате совсем не уютно. Стыдно перед людьми.
— Валентина Петровна, — ровно сказала Ирина, — я вам уже говорила. У нас нет денег на шторы.
— Для чужих людей у тебя деньги всегда находятся, а для матери мужа — никогда, — повторила свекровь свою любимую фразу, и в голосе её уже не было притворной ласки. Осталась только злость.
— Сори, — спокойно ответила Ирина. — Денег нет.
— Ну конечно! Ты всё Лешины деньги на своих филологических студентов тратишь! Или себе в чулок прячешь! Я знаю, я вижу! Вы вон ремонт сделали, а для матери штор не можете купить!
— Ремонт мы сделали два года назад, и делали его на мою премию. А Лешины деньги, как вы говорите, уходят на ипотеку, на еду, на детей. Наших общих детей. Ваших внучек, которых вы отказываетесь называть по имени.
— Я их называю! — закричала Валентина Петровна. — Я называю их истинными именами! Василиса и Варвара!
— До свидания, Валентина Петровна, — устало сказала Ирина. — Когда будете готовы называть Вику и Леру их именами — приезжайте. Мы будем рады.
Она сбросила звонок, не дожидаясь ответа, и положила телефон на стол.
— Мама, кто звонил? — спросила Вика, забегая на кухню с куклой в руках.
— Никто, солнышко. Ошиблись номером, — улыбнулась Ирина.
— А почему ты грустная?
— Я не грустная. Я просто задумалась. Пойдёмте, девочки, вареники есть. Я сегодня их много налепила.
— Ура! Вареники! — закричала Лера, вбегая следом за сестрой. — С творогом?
— С творогом, — кивнула Ирина.
— А бабушка любит вареники? — вдруг спросила Лера, присаживаясь на стул.
Ирина замерла с тарелкой в руках.
— Какая бабушка?
— Ну, папина мама. Она же старая. Ей, наверное, нужна помощь. Мы можем ей вареники отнести, — серьезно сказала Лера. — Чтобы она не сердилась.
У Ирины защипало в глазах. Она поставила тарелку на стол, подошла к дочери и обняла её.
— Ты очень добрая, Лерочка, — прошептала она. — Бабушке пока не нужны вареники. Но когда она захочет прийти, мы обязательно её угостим.
— А она захочет? — спросила Вика.
— Я надеюсь, — честно ответила Ирина. — Я очень на это надеюсь.
Она посмотрела на своих девочек — Вику, которая уже наматывала спагетти на вилку с видом заправского ресторатора, и Леру, которая аккуратно раскладывала вареники по тарелкам, чтобы всем досталось поровну.
Ирина улыбнулась. Где-то там, за окном, падал снег. Где-то там жила женщина, которая считала себя обманутой и забытой. Но здесь, на этой кухне, было тепло, светло и спокойно. Здесь была семья. Настоящая. Та, которая держится не на именах и шторах, а на любви и терпении.
— Мама, иди к нам! — позвала Вика, когда они поели. — Мы тут замок достраиваем!
— Сейчас, иду! — откликнулась Ирина, вытирая руки.
Она вошла в комнату, села на ковер, и кубики снова защелкали, возводя стены воображаемого замка. Вика командовала, Лера предлагала, как лучше укрепить башню, а Ирина просто сидела рядом и чувствовала, как уходит напряжение. Оно уходило медленно, нехотя, но уходило.
— Мам, а в замке будет жить добрая волшебница? — спросила Лера.
— Обязательно, — ответила Ирина, целуя её в макушку. — Самая добрая.
— А она будет всех мирить? — спросила Вика, внимательно глядя на мать.
Ирина посмотрела на дочь и поняла: Вика всё видит. Она, такая маленькая, уже чувствует, что в мире взрослых что-то не так. Что где-то есть обида, которая никак не закончится.
— Волшебницы умеют мирить, — сказала Ирина. — Но иногда людям нужно сначала самим захотеть помириться.
— А бабушка захочет? — спросила Лера.
— Я не знаю, моя хорошая, — честно ответила Ирина. — Я очень надеюсь, что да. А пока… пока мы построим самый красивый замок. И будем жить в нём дружно. Хорошо?
— Хорошо! — хором ответили девочки.
Ирина обняла их обеих. За окном падал снег, большой, пушистый, новогодний. И впервые за долгое время Ирина почувствовала, что всё будет хорошо. Не сразу, не завтра, но будет. Потому что у неё есть её девочки. И они — её настоящая победа.
А шторы… шторы подождут.