Сижу на своём месте. Кабинет уже окутало вечерней сизой тенью — тяжёлая, ледяная тишина, в которой отчётливо слышен и гул вентилятора, и цокот каблуков где-то на лестнице, и собственное сердце. Бумаги возвращены, дело вроде бы раскрыто... Только внутри почему-то не легче. Всё же было слишком странно гладко. Слишком… будто справились с задачкой из учебника.
Алёна смотрит на меня внимательно. Увидела, наверное, что не отпускает.
— Михаил Леонидович, — она тянет слова тонко, — а если это только верхушка? Почти всё сходится… но если бумаги нужны были не Борисову, а тому, кто как раз на втором плане? Не Орлов, не Данила — а тот, кто руками других закрывает свои хвосты.
Я растираю виски. На Алёну пока злюсь источённо — она права, но так не хочется признавать: послевкусие у дела совсем не триумфальное.
Аркадий Николаевич входит и будто улавливает наши недомолвки:
— Миша… ты ведь тоже чувствуешь, да?
— Чувствую, Аркаша… Всё мы разыграли, всё красиво — по нотам. Только кто дирижёр, а кто подыграл, вот что бы понять…
Бывший наставник кивает:
— Подождите принимать поздравления. Теперь они последуют…
Он был прав. Уже в тот же вечер поступил звонок с незнакомого номера. На проводе — голос нервный до предела:
— Михаил Леонидович, извините… Это Маргарита Витальевна, секретарь нотариуса. Мне угрожали… Сказали, если проговорюсь, мне плохо будет… Утром меня подкараулили в парадной, мол "ты на себя посмотри". Я не выдержала…
— Маргарита, что вам известно? — голос мой теперь стал стальным, ровным.
— Слушайте… Я слышала, как Анна Гавриловна несколько раз встречалась с неким Олегом по вечерам. Олег этот когда-то служил… вроде бы у вас в отделе был. Она ему помогала с оформлением старых бумаг — про какой-то залог, про то, как "сделать так, чтобы никто не нашёл". Он ей давал конверты, она — бумаги прямо со стола...
Я всё понял сразу. Вот и ты даёшь маху, если принимаешь поверхностные вещи за правду. Вот он — новый поворот: инсценировка, заметание следов, использование чужих рук.
Я вызвал Алёну и Аркадия — пришли сразу. Она горит вся, нервничает, Аркаша — спокоен.
— Сразу к нотариусу?
— Нет, — хмурюсь, — к Олегу. Я даже больше скажу — к нашему старому знакомому Олегу Игнатьевичу. У меня к нему вопрос.
Олег Игнатьевич — бывший коллега, ушёл на пенсию тихо, но все знали: мастер по серым схемам. Держал в отделе друзей, иногда приходил как бы невзначай.
Встретил он нас у себя в квартире. Не удивился.
— Что, Миха, старые дела?
— Скажи прямо: зачем требовал у Анны бумаги?
Он пожал плечами:
— Она должна. Вспомнила старую историю — про то, как передачу одной земли оформляли на подставное лицо... Я помогал ей избавиться от ненужного, а кто копался ещё — понятия не имею.
Я обратил внимание на нервное подёргивание руки: пальцы шмыгают по столу, будто клавиши пианино.
— Ты, выходит, себя прикрыл?
Олег молчит.
— Где конверты с уговорами? Где часть украденного?
Аркадий вдруг резко, с неожиданной злостью:
— Слушай, Олег. За сорок лет я понял одно: от себя не убежишь. У тебя, кроме этой хаты, есть только дурная память на хорошие дела. Подохнешь — и никто даже словом не обмолвится о твоих подвигах. Я тобой гордился, когда ты помогал малым, а не вот этим…
— На что намек?
— На то, что сейчас не бумага дело, Михаил, — смотрит на меня, — а человеческая подлость.
Я вынимаю диктофон:
— Или рассказывай всё, или завтра же сдаёшься сам.
Олег… Он хмыкнул, улыбка скользнула по лицу — и погасла.
— Ладно. Я бумаги отдал Борисову за услугу — тот сдал их нотариусу вроде бы, но Анна часть утаила. Она всегда была "слишком честная", а по ночам — боялась звонков… Я не хотел беды, просто избавиться от старого.
— Старое тебя всё равно догонит, — бросаю. — Пиши объяснительную: за дачу взятки, за вмешательство в документы.
Он молча достаёт ручку, взгляд в пол.
Мне, признаться, страшно: вот так — твой бывший звенит в цепи, а подкинуть его под машину жизни — уже рутина.
К ночи звоню Алёне:
— Всё, теперь всё.
Она плачет тихо — видно, переживала всю эту сложную кашу сильнее, чем я думал.
— Спасибо, что доверили, Михаил Леонидович…
А мне не самоуверенно. Усталость в груди, ломота в пальцах и — всё-таки — непрошеное облегчение.
Собираемся все втроём на лавке рядом со входом в отдел. Ни разговоров — только посапываем, пьём чай из термоса Аркадия.
— Миха, — хлопает по плечу бывший наставник, — ты хороший участковый. Но помни: никакая участь, даже твоя, тебя не оправдывает. Главное — честность. Даже если невыгодно.
Алёна — рядом, руки мелко дрожат. Я кладу свои сверху.
— Такова слуюба, вот и вся страна на нашем честном слове иногда держится.
Она шепчет:
— Но когда честность делает больно — страшнее нет.
В тот вечер я долго не мог уснуть. На окнах блестели жёлтые тени — фонарь, мокрая трава, чьи-то шаги в темной подворотне.
Спал беспокойно: снились бумаги, смеющийся Гена, старушки у подъезда, усталый Аркадий Николаевич…
Но главное — Алёна. Её глаза, в которых теперь что-то вызревало — не страх, не усталость, а твёрдость. Вот что оставляет след.
Продолжение ещё будет? А Вы как думаете? Надо? Тогда читайте завтра. Подписываемся на канал, комментарии по факту, лайк, если зашло.
Для Вас был Участковый от слова Участь. Мира и добра Вашему дому!
