Сидим мы втроём у старого столика — я, Алёна, Аркадий Николаевич. Отголоски кофе ещё витали в воздухе, но было ясно: бодрости не прибавилось, только тревоги.
Молчали. Каждый о своём. Аркадий Николаевич барабанит пальцем по столу, будто где-то внутри уже сложил головоломку, но выдавать не спешит. Алёна то суёт мне результаты опросов (почерк явно нервный, наскоро записанный), то выкатывает глаза — ждёт моих решений, хотя, кажется, в душе рвётся сама метаться по городу.
— Михаил Леонидович, — наконец срывается она, — ну ведь не может же быть, чтобы чисто профессиональная кража… Не похоже.
— Почему? — подцепляю я.
— Да кто своими руками ночью будет копаться в чужих документах — ради бумажек? Если у людей зуб на нотариуса, так пару окон ей побили бы ночью и всё! Тут ведь… хм… ведь выборочно сделали.
Смотрю на Аркадия: мол, что скажешь. Он качает головой.
— Слушайте её, — неожиданно хмуро бросает он. — Я вам сто раз говорил: у женщин нюх на такое — не хуже собачьего.
— Спасибо, — неожиданно звонко отзывается Алёна и вдруг серьёзнее: — А если постараться выяснить — кто теперь из клиентов нотариуса ходит словно в воду опущенный? Если бумаги исчезли — кто от этого теперь может спать спокойно?
— Есть мысль, — надвигаюсь на стол, — если это тайная война между наследниками или владельцами земли… Кто-то чего-то испугался и решил сыграть на опережение. Надо поговорить с теми, кто был последним у нотариуса.
Алёна резво хватается за телефон.
— У меня же здесь все бумажки! Вчера дежурная выдавала список посещения у неё, сейчас, минуточку… Вот, последним стоял Орлов — тот самый с речного участка.
— Орлов… — Аркадий Николаевич морщит лоб, — что-то не так с этим мужиком. Он у меня раза три пытался землю переоформить. Всё дело тянет — денег нет, а жадность зашкаливает.
Вдруг раздаётся стук в окно — с улицы сигналит Гена, стоит с сигаретой, но лицо особо светлое — таким он бывает только, когда принёс что-то важное.
— Да что ему надо-то? — раздражённо встаю, выхожу к двери.
Гена оперся о стену, с важным видом.
— Михал Леонидович, сбегай в "Берёзку" — там кое-кто проговорился о ваших бумажках…
— Мимоходом слышал, что некий Данила с Угольной два дня подряд терся возле нотариуса. Сначала клянчил какие-то расписки, потом — под вечер — всё выпытывал, не уйдёт ли Анна Гавриловна пораньше домой. Другие сказали, что у дверей ночами кружились машины. Не твоя ли бандица с "Черёмухи", а?
— Ген, что хочешь? — смотрю ему прямо в глаза.
— Приведи меня к Алёне. Она — умная, а ты вечно крутой. Ей я доверяю, — улыбка кривая.
В голове мелькает странная штука: часто ли у меня просят поговорить с напарницей, а не со мной? Доверие через голову — обычно к беде.
Но киваю — уж больно зацепился за насмешливое возбуждение в глазах Гены.
В кабинете Алёна вдруг расслабляется:
— Ну, Ген, рассказывай, уж если пришёл не за "двойной порцией чая"…
— Да-да… Вот, на Угольной есть Ленка Матвеева — видели, нет? Так вот она ночами подрабатывает бабкой на вызов. Стала замечать, как кто-то лазит к дому нотариуса. Тень — быстро исчезла, но кольцо на пальце запомнила: зелёное, широкое, с трещинкой…
Я что-то щёлкаю в памяти:
— Орлов всегда с зеленоватым кольцом — даже в отдел приходил с ним.
Гена, довольный своей работой, машет рукой:
— Я — пошёл.
Мы с Алёной после его ухода переглянулись: вот кто как ни он наводит уже почти на след?
— Значит, наш Орлов, — бормочу, — сначала приходит к нотариусу, потом его видят ночами вокруг дома, теперь кольцо…
— Михаил Леонидович, — неожиданно тихо говорит Алёна, — а если улики не просто так исчезли? Они же ещё и по делу "Черёмухи" ушли! Орлов-то в ней мог быть только пешкой, а кто на самом деле…
— Кто-то крупнее? — всматриваюсь в окно — в городе плывёт вечерняя сиреневая дымка, от которой особняки кажутся нарисованными.
— Или всё же пытался избавиться от лишнего. Спустить всех по ложному следу, а истинное — спрятать у кого-то из своих.
Аркадий вдруг теряет всю свою бодрость, опускается на стул:
— Я больше сорока лет кручусь в этом деле. Иногда не вор самый опасный, а тот, кто тихонечко бумагу передвинет. Тут нужно переиграть самого себя…
В его голосе впервые дрожит усталость.
— Давайте разложим, — у Алёны разгорается азарт, — документы ушли разом, след был только у одного — у Орлова, но и второй человек мог "замести". А документы-то какие? Завещания и дело "Черёмухи". Если сопоставить имена наследников и имена фигурантов дела…
Я начинаю медленно перебирать в уме знакомые фамилии:
— …половина наследников — старые клиенты нотариуса, двое сыны бывших уголовников. А улика по "Черёмухе" — это расписка, которая связывала Орлова, Данилу и Матвеева, того самого, у которого дочь Ленка…
Аркадий поднимает голову:
— Значит, искать надо у Данилы. Но он слишком прост — поломать сейф не его работа. Может, на него работают другие?
— Вот и надо выяснить — кто рулит. Давайте по домам — по горячим следам. Алёна, берёшь Орлова, я — Данилу. Аркадий Николаевич, вы пока опрашивайте Лену Матвееву, вдруг у нее есть что-нибудь ещё.
Алёна вспыхивает:
— Спасибо за доверие!
— Только осторожнее, — строго смотрю, — если запахнет дурным, сразу звонок.
Слово — и по дворам.
Оказался у Данилы первым. Он жил как и положено местному "середняку": дом с облуплеными подоконниками, во дворе собака, труба кривая, но свежекрашеная, жена шумная, сыновья — как из близнецов.
Треск телевизора и шум из кухни не прятали тревоги — здесь явно чего-то не ждали.
— Данила, к тебе задам пару вопросов, — хмыкаю строго.
Он, видно, перепугался:
— Я… Я ничего не делал, Михаил Леонидович! Просто воротил возле нотариуса — ждал расписок, мне самому её нужны были, а тут…
— А ночью почему возвращался?
— Да потому что Ленка Матвеева мне шепнула: ты, мол, догляди, может кто-то твои расписки и забрал! Вот и кружился…
Обыскали у него дом — ничего. Ни бумаг, ни сейфов. Только старые чёрные перчатки.
Возвращаюсь — снова звонок.
Аркадий Николаевич коротко:
— Ленка помнит не только зелёное кольцо, но и куртку со странными пуговицами: на одной буковка есть…
— Б, — почти машинально отвечаю. — Борисов — бывший напарник Орлова, давно лелеял злобу на "Черёмуху".
Аркадий — только:
— Умница, Сафронов. Беги к Борисову.
Дом Борисова — почти заброшенный, только сад ухожен. Дотошно, всё выметено, и даже вывеска "Осторожно, собака!" без злости — больше для виду.
Открывает дверь худой мужчина с усмешкой:
— Проходите, Михаил Леонидович. Не ждал, а надо же как…
Он сразу смотрит исподлобья:
— Зря ищете. Я в ту ночь был у сестры.
— А кольцо зелёное где?
Вздрогнул, правда, но отвечать не стал.
— Где документы, Борисов?
Молчание.
— Либо по-хорошему отдаёшь — либо проблема будет серьёзнее.
Полчаса препирательств — вдруг звонок от Алёны:
— Михаил Леонидович, Орлов ушёл в отказ — а куртку-то с такой же пуговкой только что домашние в стирку бросили!
— Спасибо, держи там его.
Смотрю на Борисова:
— Всё, шахматы закончились. Сейчас начнём не по закону разговаривать…
Он сдаётся с кривой улыбкой:
— Ладно, забирайте документы. Они в сарае, в лопате — ручка полая.
Холодный сарай за домом. Вытаскиваю лопату, аккуратно достаю бандероль. Упаковано аккуратно, по-стариковски: файлы, ленты, старыми газетами прокладка.
Завершаю протокол, возвращаюсь в отдел — пока ни радости, ни победы, только усталость.
Документы на столе — а в душе бардак.
— Мы справились, — тихо говорит Алёна. — Вы же знали, как искать.
— Не знал. Интуиция.
Аркадий Николаевич улыбается:
— Я таких дел видел море. Главное — знать, что иногда дело не в бумагах, а в людях.
За окном в сумерках стелется тихий дождь. В городе уже знают: дело раскрыто, но мало кто поймёт, что это не "дело", а — чья-то участь. Моя, Алёнина, Аркадия. Иногда она такая — с привкусом победы и тоски сразу.
Но пока ты на своём месте, покуда в этом городе есть кто-то, кто ещё верит в тебя… Участковый — это не профессия. Это судьба. Это участь.
Как, продолжаем? Тогда ждите завтра.
А с Вами был Участковый от слова Участь. Мира и добра Вашему дому!
