Начальник владимирской полиции Игорь Белецкий пришёл в Законодательное собрание и предложил: запретить СМИ писать об уголовных делах до того, как суд вынесет приговор. На словах — забота о презумпции невиновности, борьба с «жёлтыми» телеграм-каналами. На деле — попытка сделать так, чтобы правда о работе его ведомства появлялась только тогда, когда он сам разрешит.
И Белецкий — не пионер. Он сам оговорился: «вот у ваших коллег в Татарстане сейчас на последнем согласовании закон». То есть перед нами не просто местная инициатива, а обкатка модели. Татарстан, Владимир, следом, вероятно, ещё пара регионов — и вот уже готовый «пилот», который можно тиражировать. Цензуру не вводят указом сверху по всей стране разом — это слишком заметно. Её тестируют: сначала в нескольких субъектах, смотрят, как сопротивляется пресса, как реагируют суды, какие формулировки проходят, а какие нет. А потом, если технология признаётся удачной, выкатывают на федеральный уровень. И тогда то, что сегодня предлагает владимирский генерал, завтра станет нормой для всех.
И это разве не заговор?
Разберем эту историю по-человечески. Без канцелярита, но по существу.
Что генерал хочет на самом деле
Белецкий хочет тишины. Тишины, пока его подчинённые проводят «оперативные мероприятия». Тишины, когда из дела можно убрать неудобные эпизоды, а неудобных свидетелей — «потерять». Тишины, чтобы успеть договориться.
Представьте идеальную для такого закона схему.
Есть преступление. Реальное. С коррупцией, с превышением, с людьми, которые носят погоны, но давно уже работают на себя. Начинается «расследование». Только ведётся оно так, как выгодно тем, кто его контролирует: свидетелей «не находят», улики «теряют», подозрение предъявляют второстепенному лицу — назначенному «стрелочнику». Дело доходит до суда. Суд (а куда он денется) рассматривает то, что ему принесли, и выносит оправдательный приговор. Формально — всё. Презумпция невиновности торжествует. Обвиняемый, которого подобрали для отчётности, признан невиновным. Дело закрыто. Шума нет.
Но само преступление — оно осталось. Взятка ушла в карман. Нарушенный закон не восстановлен. А те, кто его совершил, продолжают сидеть в кабинетах и принимать новые «решения». И никто об этом никогда не узнает, потому что по новой инициативе публиковать информацию об обстоятельствах дела до приговора было нельзя. А после оправдательного приговора — тем более: «человек оправдан, значит, и обсуждать нечего».
Вот что на самом деле предлагает господин Белецкий. Легализовать процедуру, при которой власть получает возможность имитировать правосудие, выводить за ширму назначенного фигуранта, а реальное преступление — со всеми его корнями, часто уходящими в те же кабинеты УМВД, — хоронить в недрах тайны следствия навсегда.
Что эта инициатива нарушает (коротко и без занудства)
Три вещи, которые любой юрист знает со второго курса.
Первое — Конституцию. Статья 29 говорит: каждый имеет право искать и распространять информацию. Ограничить это право можно только федеральным законом. Региональный начальник полиции не имеет права вводить свои запреты. Точка.
Второе — принцип гласности. Презумпция невиновности — это требование к суду и следствию: не называть человека виновным, пока не доказано. Это не требование к журналистам молчать. Общество имеет право знать, как работает система, даже если система ещё не вынесла вердикт.
Третье — тайну следствия. По закону её обязаны хранить только участники процесса: следователи, понятые, обвиняемые. Журналист, узнавший о фактах из открытых источников, не обязан кланяться и молчать. Региональный закон не может расширять этот круг.
Но главное даже не в статьях. Главное — в том, что запрет публикаций до приговора превращает следствие в чёрный ящик. Следователь может спокойно не замечать факты, которые увеличивают вину уже «назначенного» подозреваемого, или, наоборот, выводит на настоящих виновных — тех, кого власть предпочла бы не трогать. Журналист, который нашёл эти факты, до приговора их опубликовать не может — иначе штраф, закрытие издания. А после приговора уже поздно: дело закрыто, оправданный «не виновен», и любая публикация превращается в «клевету на суд».
Получается правовой коридор, в котором следствие всегда право, а общество всегда молчит.
Примеры из жизни: когда пресса сделала то, что не смогли силовики
Любимый аргумент полицейских начальников: «СМИ мешают следствию». История говорит обратное.
Иван Голунов, 2019 год. Журналист «Медузы» расследовал коррупцию в московской мэрии. В ответ — задержание и сфабрикованное обвинение в наркотиках. Коллеги не промолчали. Публикации вызвали такую волну, что через пять дней обвинения сняли, а пятерых полицейских, подбросивших наркотики, посадили. Если бы журналисты ждали приговора, Голунов сидел бы в колонии, а настоящие преступники — офицеры — продолжали бы ловить «наркоторговцев» по заказу.
Пытки в ИК-1, Ярославская область. «Новая газета» опубликовала видео, на которых сотрудники ФСИН избивают заключённых. Записи были с видеорегистраторов самих охранников. После публикаций возбудили уголовные дела. Без журналистов эти преступления так и остались бы за стенами колонии.
Расстрел в Чечне, дело Ульмана. Группа спецназа расстреляла шестерых мирных жителей. Суд присяжных оправдал подсудимых. Прокуратура обжаловала, но ключевую роль сыграло широкое освещение в прессе — свидетельства, репортажи. Верховный суд отменил оправдательный вердикт. Адвокат потерпевших тогда сказала: «Этот отвратительный вердикт — фактически лицензия на убийство мирных жителей». Именно огласка не позволила этой «лицензии» остаться в силе.
В каждом из этих случаев информация была опубликована до приговора. И именно она заставила правосудие работать.
А сколько таких историй осталось в тени — только потому, что некому было о них написать? Когда люди идут с заявлением в полицию, их часто вежливо выпроваживают: «мы проверим, разберёмся». И проверяют годами. А то и возбуждают дело, которое тихо замирает на стадии «неустановления лиц». Но стоит той же самой истории попасть в газету или телеграм-канал — и вдруг оказывается, что проверить можно было за неделю, разобраться — за месяц, а лица, которых раньше «не установить», появляются с удивительной быстротой. Власть приходит в оторопь от общественного резонанса и — о чудо! — начинает исполнять свой прямой долг, который благополучно игнорировала всё время, пока никто не видел. Пресса в этих случаях — не помеха следствию, а его будильник. И если этот будильник отключить, тишина станет не золотом, а братской могилой для правды.
Вот, кстати, о чем не пишет пресса, хотя писала, но вдруг, прекратила.
До конца 2023 года пресса Владимирской области сообщала о том, Ю. В. Морозов, бывший глава администрации Коврова, обвинялся "в халатности при работе с многодетными семьями. По версии следствия, в 2016-2021 годы ковровчанам с несколькими детьми выдавались участки под строительство без коммуникаций". Дело было передано в суд, в который Морозов не явился и, вообще исчез. Что должны были сделать власти, прокуратура, суд. МВД, судебные приставы? Объявить в федеральный розыск наверно, да?
На запрос, куда девался Морозов и почему до сих пор суд не принял никакого решения, ответ: тайна следствия.
Можно смело предположить, что именно так и будут проходить все остальные дела, когда чиновникам надо выгородить кого-то из своих и очень нужных
Вместо заключения
Презумпция невиновности — это щит для человека, которого государство обвиняет. Она не должна становиться ширмой для преступлений, которые государство же и укрывает.
Генерал Белецкий, возможно, искренне верит, что тишина в эфире до приговора укрепит законность. Но история знает слишком много примеров, когда тишина нужна была лишь для того, чтобы скрыть от общества преступления тех, кто обязан эту законность охранять.
Предложение владимирского УМВД — это не попытка защитить права обвиняемых. Это попытка создать для своей полиции зону комфорта, свободную от общественного контроля. Юридически оно ущербно. Морально несостоятельно. А практически — опасно: именно запрет на публикации до приговора, а не сами публикации, создаёт условия для сокрытия преступлений.
Общество, которое соглашается молчать до приговора, соглашается на то, чтобы преступления оставались безнаказанными. А это уже вопрос не правовой, а гражданский