Недавно умерла моя соседка с первого этажа. Я и не знала до того, как они начали выносить вещи. Старые книги в однотонных обложках: «Три мушкетёра», «Одиссея капитана Блада», «Том Сойер». Вышитые подушки. Белые кружевные салфетки, которые лежали на столиках и подоконниках. Большая коробка с надписью «Сервиз». Тогда меня и накрыло. Я поднялась на третий этаж к себе в квартиру, бросила пакет с продуктами у двери, на радость Кеше, своему коту. Подошла к кухонному окну. Там, на улице, освещённая лучами яркого июньского солнца, лежала детская площадка. Лучше и не придумаешь: несколько горок, карусели, лазилки, выкрашенные в дикие цвета. Двор вечно был полон детей, которые прибегали с других домов. Давно это было, да. Замерев у открытого окна, я вспоминаю родителей, таких молодых. И другого кота, Тимошу, серого и мягкого. Он тихо ушёл во сне, когда мне было шестнадцать. Вспоминаю ребят, с которыми мы играли на улице — теперь у всех работа или даже свои дети. Вспоминаю соседей. И среди них — Марину Фёдоровну. Она работала учительницей русского языка и литературы — преподавала ещё у моего отца, который всю жизнь провёл в этом районе. Когда я пошла в первый класс, Марина Фёдоровна уже отправилась на пенсию, но продолжала брать учеников за небольшую плату. Она стала той бабушкой, которая следит за целым двором детей — если не целым районом. Её квартира на первом этаже всегда была открыта для нас. Если родители уходили в гости на целый вечер, они оставляли меня у Марины Фёдоровны. Она рассказывала нам про Тома Сойера и сестёр Марч. Помогала тем, кто так и не научился читать к первому классу. Я помню её идеально отутюженные блузки и чёрные волосы, которых совсем не касалась седина. Помню её квартиру: книжные шкафы от пола до потолка, которые казались невероятно огромными. Старинное зеркало в деревянной раме. Кружевные салфеточки. И сервант с сервизом. Стеклянные дверцы охраняли сокровище — десятки разноцветных чашечек. У моей бабушки тоже был сервиз, который никому не разрешалось трогать, дюжина чашек с одинаковым цветочным узором. А у Марины Фёдоровны всё было разное: помню розовую пару для кофе, синюю чашку с золотыми вензелями... Я никогда не трогала эти чашечки. Не открывала шкаф. Просто смотрела. Все знают, из этих сервизов никогда не пьют. Они стоят там, за стеклом, для особого случая. Даже не знаю, насколько особого. Я много времени проводила у Марины Фёдоровны: читать в тишине мне нравилось больше, чем бегать по двору. Она познакомила меня с тремя мушкетёрами и капитаном Флинтом. Когда бы я ни пришла, Марина Фёдоровна находила интересную книгу, наливала чай и ставила рядом тарелку с курабье. До сих пор помню эту липкую каплю варенья в середине цветочка. Я тихо шелестела страницами, пока она обсуждала сочинения и разборы предложений с очередным учеником. Девчонка с розовым блеском для губ — тогда это казалось чем-то недостижимым — которая все советы пропускала мимо ушей. Гимназист в синем пиджаке с золотой эмблемой, которого Марина Фёдоровна учила правильно расставлять запятые. Где они теперь? Марина Фёдоровна угощала всех горячим чаем, даже жарким летом. Чай подавался в больших кружках без узора. Чашечки, слишком красивые для нас, стояли в серванте, как и принято. Их никто не трогал... Ну почти. Однажды я увидела, как девушка с блеском открывает шкаф, достаёт блюдце и вертит в руках с непривычно длинными ногтями. Или как гимназист распахивает дверцу и переставляет сервиз, так по-хозяйски. Марина Фёдоровна всегда такое замечала. Кажется, она клала руку ребёнку на плечо, говорила, что сервиз трогать нельзя, — и закрывала дверцу. Однажды мы пережидали дождь в её квартире вместе с Вадиком, мальчиком с пятого этажа. Мы ходили в одну школу, только я училась в «Б», а он в «В», если правильно помню. Он тоже полез в сервант, пока Марина Фёдоровна заваривала чай. Я уговаривала его не трогать сервиз. Пыталась увлечь «Островом сокровищ», но без толку. Он всё равно распахнул дверцу и вытащил розовую чашку. Марина Фёдоровна тут же появилась рядом, вернула чашечку на место. Дверь захлопнулась. Посуда блестела там, запертая навсегда. Потом был слишком горячий чай и крошки от курабье. Дождь закончился, и мы ушли. Я поднялась домой, а Вадик сказал, что хочет ещё погулять. Больше я его не видела. У каждого подъезда висели описания пропавшего ребёнка. Светлые волосы, синяя майка с красными полосками, жёлтые шорты. Висели долго, пока бумага не пожелтела, а сверху не появились десятки других объявлений. Вадик так и не вернулся. Через три дня после его пропажи я снова оказалась у Марины Фёдоровны. В буфете стояла новая чашка: синяя с красными полосками. И жёлтое блюдце под ней. Я замерла. Рука сама потянулась к стеклу. Розовая чашка. Синяя с золотым. Разноцветная. Все будто ждали, пока я распахну дверцу. Холодная ладонь легла на плечо. Из-за белой блузки отражение Марины Фёдоровны было похоже на призрака. Она прошептала: — Ты тоже хочешь достать чашечку? Я покачала головой. Больше я в ту квартиру не ходила. Они подогнали к подъезду грузовик и переносят вещи. Замечаю коробку с сервизом в руках одного из грузчиков в серой куртке. Вот он спотыкается, бьётся о машину. В коробке что-то звенит. Рука сама тянется закрыть окно. Долго перевожу дыхание. Кеша трётся о ноги. Стеклянная преграда лежит передо мной и детством, как лежала между мной и сервизом. И я снова не решаюсь её преодолеть. 69/365.
Одна из историй, которые я пишу каждый день — для творческой практики и создания контента.
Мои книги и соцсети — если вам интересно!