Командировка в Воронеж выдалась тоскливая. Съездил на склад, поругался с логистами, переночевал в «Мариотте» с противным завтраком «шведский стол». Единственным светлым пятном был вечер пятницы — делать всё равно нечего, и я пошёл гулять по центру.
Город за двадцать лет изменился до неузнаваемости. Я брёл по проспекту Революции, зябко кутаясь в воротник плаща, и думал о том, что жизнь как-то слишком быстро пролетела. Пятьдесят три года, живот, ипотека, дочка-студентка, жена, с которой говорим только про ремонт и котов. Обычная рутина.
Захотелось кофе. Я зашёл в первую попавшуюся кофейню, уткнулся в меню и вдруг услышал:
— Сергей?
Голос заставил меня вздрогнуть. Я поднял голову.
Она стояла в трёх метрах, с чашкой в руке. Чуть располневшая, с сеточкой морщин у глаз, волосы коротко стрижены и тронуты сединой. Но глаза — те самые, огромные, серые — никуда не делись.
Анна.
Мы не виделись двадцать лет. Последний раз — на вокзале, когда я уезжал в армию. Она плакала, махала рукой, а я был дурак и думал: «Ну, ещё сто таких будет».
— Здравствуй, — выдавил я.
Мы сели за столик у окна. Сначала молчали. Потом начали неловко спрашивать: «Как ты?», «Чем занимаешься?». Я рассказал про свой отдел продаж. Она — про мужа-хирурга и сына, который поступил в МГУ.
Всё было правильно. У неё семья, у меня семья. Но внутри что-то щемило так, что хоть волком вой.
— А помнишь, — сказала она вдруг, — как мы на картошке прятались в стоге сена? И нас чуть не уволили?
Я засмеялся. И тут же перестал, потому что к горлу подкатил ком.
— Слушай, — сказал я, — а ведь если бы я тогда остался? Не уехал в этот свой институт? Мы же собирались…
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Помолчала.
— А я бы пошла за тобой, — тихо сказала она. — В любой город. Ты знал? Ты просто не предложил.
В кофейне играла тихая музыка. Шёл снег за окном. И я вдруг отчётливо понял, что двадцать лет прожил не свою жизнь. Что моя Наташа, занудная и вечно недовольная, — это просто привычка. Что моя работа — это деньги, а не дело. И что я сейчас, в пятьдесят три года, как последний идиот, сижу и смотрю на ту, которую предал по глупости.
Мы проговорили три часа. До закрытия. А потом вышли на улицу. Она смотрела на меня, и я знал, что она думает о том же: сейчас или никогда.
Я взял её за руку. Холодную, в тонкой перчатке.
— Пойдём, — сказал я. — Я снял номер. Недалеко.
Она выдохнула. Убрала руку.
— Не могу, Серёжа. У меня сын. У него экзамены. И потом… — она горько усмехнулась, — мы же не в кино. Нам через двадцать лет не начать всё сначала. У нас уже всё начато.
Она поцеловала меня в щёку. Быстро, сухо, по-старушечьи. И ушла, не оборачиваясь.
Я стоял под снегом и смотрел ей вслед. В голове билась одна дурацкая мысль: «А если бы? А если бы? А если бы?»
Потом я пошёл в свой «Мариотт». Заказал в номер ужин, открыл пиво, включил телевизор. На экране что-то весело щебетали про кредиты.
Я допил пиво, позвонил жене.
— Алло, Наташ, — сказал я. — Как ты там?
— Нормально, — ответила она. — У холодильника ручка сломалась. Когда ты приедешь?
— Завтра.
— Хорошо. Купи по пути клей.
Я положил трубку и понял, что за всю ночь так и не смогу уснуть. И не потому, что хотел к Анне. А потому, что впервые за двадцать лет понял: я так и не выбрал свой путь. Я просто шёл по тому, который сам собой получился.
И ничего уже не исправить.