В воздухе повисло странное, липкое ощущение. Оно похоже на тишину в комнате, где только что громко спорили: все молчат, но напряжение звенит в ушах. Это ощущение рождается из череды новостей, которые начинаются со слов «запретить», «ограничить», «признать нежелательным». Сначала это вызывало недоумение, потом — раздражение. Теперь — глухую, фоновую тревогу.
Шутка про Роскомнадзор и три вещи, на которые можно смотреть бесконечно, уже не кажется просто шуткой. Она стала горьким символом эпохи, где привычный мир сужается, как шагреневая кожа. Каждый день мы рискуем обнаружить, что любимый фильм, книга или музыкальный исполнитель попали в некий «список». Причины туманны, критерии размыты, а результат один — пустота на месте того, что еще вчера было частью культурного кода.
Страшнее всего не сам факт запрета, а его обыденность. Мы привыкаемк тому, что нужно проверять, не «запрещен» ли автор, прежде чем цитировать его. Привыкаем к тому, что концерты отменяются за час до начала, а спектакли снимаются с репертуара. Эта новая "нормальность" (как дела, Серёжа?) воспитывает в нас самоцензуру — самый эффективный и беспощадный вид контроля. Мы начинаем бояться не только говорить, но и думать «не то».
Запреты создают иллюзию безопасности и порядка, но на деле они лишь строят стены между людьми, между поколениями, между нами и мировой культурой. В этом стерильном, выхолощенном пространстве нет места для сложной мысли, для спора, для сомнения. Есть только «правильное» и «неправильное», и грань между ними проводит кто-то другой, невидимый и всемогущий.
И вот ты сидишь и смотришь в окно на огонь, на воду... и с тревогой думаешь: а на что еще мне сегодня разрешено смотреть?
