Лиза Павлова: Оказавшись перед психологом, что вы ему скажете?
Пожалуетесь на метро в час пик, обсудите раздражающие привычки партнёра или проанализируете, как вас могли травмировать родительские фигуры? А героиня экспериментальной повести Анны Ревякиной «Последний доктор» рассуждает то о правильности городосложения, то о гении Айвазовского, не писавшего море с натуры, то о незримой связи между людьми — и сама не замечает, как неизбежно влюбляется в того, кто всё это выслушивает.
«Последний доктор» (18+) открывает новую серию издательства АСТ «Неороман» под редакцией «КПД» («Колобродов, Прилепин, Демидов»), посвящённую неформатной прозе. У произведения нет главенствующей темы, как нет и единого жанрового оформления. Монологи героини Ревякиной мимикрируют то под феминистические письма о женском опыте и уязвимости, то под нарратив ненадёжного рассказчика, сочетая в себе элементы магического реализма, чёрный юмор, утрированную патетику и даже искусствоведческие тезисы.
Подобное смешение жанров во многом отражает кризисное, потерянное состояние протагонистки: безмирье и безвременье. Не так важно, где находится героиня и сколько продлится поток её сознания. Даже роль слушателя — того самого доктора, функционально напоминающего психотерапевта (его женщина называет Аркадием Анатольевичем), — уходит на второй план, теряясь в бесконечных попытках вспомнить и заново себя обрести.
В монологах героиня — «уверенная женщина неопределённого возраста с ухоженными, блестящими волосами», — намеренно лишённая имени, вспоминает случайные эпизоды прожитой жизни: детское ощущение того, что все предметы в бабушкиной квартире добрые и живые; ритуалы чтения с отцом, когда намеренно откладываешь новую книгу — прощаться с уже знакомыми героями не хочется; переписку с другом Гариком из Швейцарии, его опухоль и безнадёжную смерть.
Тема смерти, а вместе с ней и болезни — одна из центральных в повести — намеренно начинается как история, лишь опосредованно связанная с рассказчицей. При этом именно она задаёт ключевой для «Последнего доктора» вопрос: возможно ли в полной мере понять человека, находящегося перед лицом смерти? «Впервые в жизни, Аркадий Анатольевич, мне было стыдно за то, что я не собираюсь умирать в скором времени», — отмечает героиня, полноценно переживая вину за смерть другого и собственное здоровое тело.
По ходу повести главы, они же монологи, они же терапевтические сессии, казалось бы, приводят рассказчицу к внутреннему освобождению. Распадающаяся в начале личность оформляется в некий подлинный образ и даже переживает принципиальную для женщины трансформацию. Однако тут читателя ждёт сюрприз. Не каждому нарративу можно верить: иногда за его пределами кроется иная реальность, с перспективы которой пережитые чувства, произошедшие события и сказанные слова приобретают противоположный контекст. А форма, в которую эта реальность облачена, своей отстранённостью, чёткостью и педантичностью лишь усиливает эффект неожиданности.
Одновременно и любопытно, и объяснимо, что «Последнего доктора» написала поэтесса: язык повести столь образный, что легко забыть контекст предыдущего предложения, отвлёкшись на визуальность художественных приёмов. До этого в литературном сообществе Анну Ревякину знали как автора стихов, посвящённых памяти и внутренним конфликтам. В соцсетях писательница отметила, что начала работу над «Последним доктором» аж 12 лет назад и для неё это книга «…о любви, о праве каждого человека на всепоглощающую, тотальную, смертельную, убийственную, если хотите, любовь, которая стоит, может быть, даже самой жизни».
