Попала в другой мир и стала ненужной женой!
Мой муж - инвалид с характером танка, а в доме мыши доедают последние крошки.
Но я хирург! Скальпель, реанимация и ночные дежурства закалили меня.
Граф Вяземский смотрит сквозь меня, родня считает пустым местом. Местные лекари уже похоронили графа заживо.
Зря.
Верну зрение мужу, поставлю его на ноги, наведу порядок в доме и сердцах.
Заодно докажу, что настоящий хирург не пасует ни перед гнойным сепсисом, ни перед наглыми родственниками!
И уж тем более ни перед собственным супругом, который ещё не понял, с кем связался!
КУПЕЧЕСКАЯ ЖЕНА
Глава 1
* * *
— Анастасия —
— Отсос!
Я стояла над операционным столом уже шестой час.
Под рёбрами ныло.
Спина превратилась в единый окаменевший позвоночный столб, а глаза слезились от лампы, которую вечно никто не мог настроить как надо.
— Зажим, – сказала я, и медсестра Лена, наученная горьким опытом, вложила в мою руку именно зажим, а не скальпель.
Пациент у нас мужчина, пятьдесят три года, разрыв селезёнки после ДТП.
Типичный пятничный вечер и моя типичная жизнь.
— Пульс?
— Сто двадцать, давление восемьдесят на сорок.
— Ещё два кубика адреналина.
Руки двигались сами.
Это называется мышечная память.
Говорят, пианисты могут сыграть сонату в полной темноте.
Хирурги могут зашить селезёнку в полной темноте, под обстрелом и с недосыпа. Последнее – шутка, конечно.
Хотя один раз у нас была ночная смена после Нового года, и...
Я поймала себя на мысли, что отвлеклась.
Плохой признак.
Усталость – это не просто «хочется спать», это когда твой мозг начинает вести себя как перегретый процессор: тормозит, зависает и выдаёт ошибки там, где их быть не должно.
— Селезёнку сохраняем, – сказала я, больше для себя, чем для ассистента. – Лена, ещё отсос.
Я работала быстро, чётко, без лишних движений.
В этом я была хороша. В умении держать в руках чужую жизнь и не выронить.
Но не в личной жизни, не в умении заводить друзей или помнить, когда у лучшей подруги день рождения.
Кровь всё ещё сочилась.
Мелкий сосуд, чёрт бы его побрал.
Я наложила зажим, потом ещё один, прошила, затянула.
— Давление поднимается.
— Сто сорок на восемьдесят.
— Пульс девяносто.
Выдох.
О, нет, до облегчения ещё пахать и пахать. Просто выдох.
Маленькая победа в большой войне, которая никогда не кончается.
Я зашивала брюшную полость, когда поймала себя на мысли: а ведь пациент – это просто биоматериал.
Пока он не открыл глаза, пока не сказал дурацкое «спасибо», от которого почему-то всегда хочется сбежать.
До этого момента это просто мясо. Точнее, кости, мышцы, сосуды, органы.
Анатомический атлас в натуральную величину.
Но если начать думать о том, что у этого мяса есть имя, семья, любимая собака и непогашенный кредит, то всё, приплыли.
Руки обязательно дрогнут.
А руки хирурга дрожать не имеют права.
— Операция закончена, – сказала я, отступая на шаг. – Запишите время и переводите в палату интенсивки.
Сняла перчатки, бросила в контейнер. Халат полетел туда же. Шапочка следом.
Подошла к умывальнику, пустила воду. Умылась.
В зеркале отразилась женщина, которой я себя не чувствовала.
Тридцать два года.
Тёмные круги под глазами.
Волосы, собранные в хвост, торчали во все стороны.
Бледная, худая, – это всё вечная диета хирурга, которая состоит из кофе, печенья и нервов.
— Анастасия Сергеевна, вы домой? – спросила Леночка, заглядывая в дверь.
— Домой, – кивнула я. – Запишешь в журнале?
— Конечно. Вы хоть поешьте.
— Обязательно.
Я соврала.
У меня в холодильнике был йогурт, срок годности которого истёк три дня назад, и полпачки засохшего творога.
Ещё был чай.
Чёрт.
Заказала доставку еды из ресторана и супермаркета, у меня ещё и туалетная бумага закончилась.
* * *
Всё доставили раньше, чем я приехала домой, заказ оставили у консьержки.
— Настёна, когда будешь есть домашнее? Вот принесу тебе своих пирожков, сразу станешь на человека похожа, а не на привидение!
Я рассмеялась, забрала пакеты и сказала:
— Тёть Маша, ваши пирожки лучше любого лекарства. Не откажусь.
— Всё, договорились!
Квартира встретила меня тишиной.
Я скинула кроссовки, прошлёпала на кухню.
Включила чайник, достала кружку, налила заварки.
Достала из пакетов контейнеры с едой. Курица с толчёной картошкой, салат, вишнёвый пирог.
Я ела и не чувствовала вкуса, потому что спать хотелось так, что глаза слипались, а веки были тяжёлыми.
Поела, выпила чаю, поставила кружку в раковину. Мыть буду завтра.
Пошла в ванную, умылась, почистила зубы механическими движениями, отработанными до автоматизма.
В спальню идти не хотелось, там была кровать, на которой я не спала уже... сколько? Три месяца? Четыре? После того как мы с Димой разбежались, я даже не заводила никого. Некогда, да и некого.
Без сил рухнула на диван в гостиной.
Диван был старым, продавленным, но я любила его именно за это.
Он помнил мою спину и принимал меня такой, какая я есть.
В голове всё ещё гудело.
Операция, кровь, селезенка, пульс, давление.
Я прокручивала каждый свой шаг, проверяя, не ошиблась ли.
Не ошиблась, всё сделала правильно. Пациент будет жить.
Я закрыла глаза.
И тут же, у меня дико разболелась голова, всё случилось резко и внезапно, как будто кто-то воткнул раскалённую спицу прямо в затылок.
Боль была такой сильной, что я даже не успела вскрикнуть.
Мир перед глазами дёрнулся, размылся, превратился в акварельные кляксы.
В ушах зашумело, нет, это был не шум, а какой-то странный гул, будто я стояла под высоковольтной линией.
— Что такое… – прошептала я, хватаясь рукой за голову.
Перед глазами ярко и ослепительно вспыхнуло, как будто увидела сварку.
Я зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, прожигал сетчатку, лез прямо в мозг.
А потом… пшик!
Темнота и тишина. И никакой боли.
* * *
Я ожидала, что после такой вспышки и боли очнусь на кафельном полу в своей ванной, с разбитой головой.
Или, на худой конец, в реанимации, где добрые коллеги будут ставить мне капельницу и говорить что-то утешительное про профессиональное выгорание и необходимость отдыхать.
Но я лежала на чём-то мягком, даже чересчур мягком для моей спины, привыкшей к жёстким матрасам и продавленным диванам.
Пахло странно – пылью, старым деревом, воском и чем-то сладким, похожим на ладан или очень дорогую, но ужасно вонючую парфюмерию.
Голова болела тупо, монотонно, с противным привкусом тошноты на языке.
Я медленно открыла глаза.
Потолок был высоким, да ещё лепниной.
С лепниной?
И с огромной люстрой из мутного стекла, которая висела на толстой цепи.
Я удивлённо моргнула.
Люстра никуда не делась, лепнина тоже.
К тому же добавились тяжёлые портьеры бордового бархата на окнах, которых в моей квартире отродясь не было, и стены, обитые какой-то тканью в мелкий цветочек.
— Это галлюцинация? – произнесла я вслух.
Голос прозвучал хрипло, слабо, с каким-то странным акцентом, которого я у себя не помнила.
Будто я не спала трое суток.
Попыталась сесть.
Это было ошибкой.
Мир качнулся, и к горлу подкатила тошнота.
Я зажмурилась, задышала глубже, как учили: вдох на четыре, выдох на шесть. Вдох. Выдох.
— Спокойно, – прошептала я. – Это просто галлюцинации. Переутомление. Недостаток магния.
Я открыла глаза.
Люстра всё ещё висела, портьеры тоже.
И я всё ещё лежала на кровати, которая была раза в два больше моей гостиной.
— Ладно, – сказала я. – Допустим, это галлюцинации. Очень реалистичные.
Я попыталась приподнять руку, чтобы пощупать пульс, это базовый рефлекс любого врача, который просыпается в непонятном состоянии.
Рука поднялась. Я её рассмотрела. Моя рука, но не моя.
Я уставилась на неё, и где-то глубоко в сознании заскрежетали шестеренки.
Рука была чересчур худая.
Это не моё спортивное поджарое тело.
Это тело болезненно худое.
Кожа белая, с голубоватой сеткой вен, ногти бледные, без единого признака маникюра.
Медленно, очень медленно, я перевела взгляд на себя.
Я лежала в ночной рубашке.
Не в своей хлопковой футболке с принтом «Я люблю хирургию», а в чём-то длинном, кружевном, с лентами и оборками. Настоящий кошмар!
Под рубашкой угадывалось худое, точнее, истощённое тело.
Начала ощупывать себя.
Рёбра прощупывались, ключицы торчали, как у голодного подростка.
— Боже мой, – прошептала я.
Врачебный рефлекс включился автоматически.
Руки сами потянулись к шее. Так щитовидка не увеличена.
Лимфоузлы не прощупываются.
Пульс был частый, нитевидный, явно больше ста.
Давление... давление померить нечем, но по ощущениям, оно ниже плинтуса.
Я провела руками по телу, насколько позволяла неловкая поза.
Кожа была сухая, тургор снижен, признак обезвоживания.
Мышечная масса практически отсутствовала.
Судя по всему, организм давно не видел нормального питания и движения.
— Здесь явная дистрофия, – пробормотала я. – И вегетососудистая дистония на лицо. Анемия, скорее всего, железодефицитная.
И это только то, что можно определить сходу.
Я попыталась сесть снова, на этот раз медленнее.
Получилось.
Мир качнулся, но устоял.
Голова кружилась, в висках стучало, но я уже переключилась в режим оценки: что болит, где болит, насколько критично.
Болело всё.
Но не так, как при травме, а скорее, как при длительном истощении.
Тело ныло, жаловалось, капризничало.
Оно явно не привыкло к нагрузкам.
Моему телу было плевать на недосып и переработки, оно работало, как часы.
Это же было телом человека, который давно себя не кормил и, возможно, мало двигался или вообще не выходил из комнаты.
И тут я заметила зеркало.
Огромное, в полный рост, оно было в тяжёлой деревянной раме, стояло в углу комнаты.
Я встала.
Ноги дрожали, колени подгибались.
Я сделала три шага, держась за спинку кровати, потом за кресло, затем за туалетный столик, заваленный какими-то баночками и флакончиками.
Зеркало было мутноватым, старым, с потемневшей амальгамой, но разглядеть себя в нём было можно.
На меня смотрела я.
Нет, не совсем я, кто-то очень похожий.
Те же тёмные волосы, только длинные, ниже поясницы и спутанные, безжизненные.
Те же серо-синие глаза, но огромные на исхудавшем лице, обведённые синевой.
Те же скулы, только острые, как лезвия. И губы были бледные, потрескавшиеся.
Моё лицо, мои черты, но словно пропущенные через фильтр «истощение, болезнь и отсутствие ухода».
Я подняла руку к щеке. Отражение повторило движение.
— Это не может быть правдой, – сказала я зеркалу.
Я сжала пальцами край туалетного столика.
Дерево было настоящим, прохладным, гладким, с резьбой, которая ощущалась под пальцами.
Запах здесь тоже настоящий и головная боль, чёрт её возьми, настоящая.
— Это не галлюцинация, – сказала я, и голос дрогнул.
Потому что галлюцинации так не работают.
Они могут быть яркими, детализированными, но они не создают тактильных ощущений с точностью до структуры древесины.
Они не заставляют чувствовать холод в ногах и голод в желудке. Они не пахнут.
Я закрыла глаза.
Открыла.
Ничего не изменилось.
— Нет, – сказала я. – Нет, нет, нет...
В панике нет ничего хорошего.
В моей профессии паника – это враг номер один.
Но когда ты одна, в незнакомой комнате, в чужом теле, в обстановке, которая кричит о том, что ты оказалась...
Где?
Я огляделась.
Комната была большой, с высокими потолками, камином, в котором догорали поленья, тяжёлой мебелью красного дерева.
На окнах висели гардины с кистями.
На полу постелен ковёр явно ручной работы.
Это не было похоже ни на музей, ни декорации к фильму. Слишком много деталей.
Слишком много жизни в этих деталях, потёртости на ручке кресла, пятно на ковре, выцветшая ткань на одном из стульев.
Это был чей-то дом.
Очень старый, богатый и очень запущенный дом.
Я не знала, где я.
Не знала, что произошло.
Не знала, как вернуться.
И вот тогда меня накрыло.
Сердце заколотилось где-то в горле.
Воздуха стало мало.
Комната поплыла, но не от слабости, а от ужаса.
Холодный, липкий, животный страх накрыл меня.
Он выключил мозг и включил древние инстинкты: беги, прячься, кричи.
Я хотела закричать.
Уже открыла рот, но вместо крика из него вырвался какой-то хриплый всхлип.
Меня затрясло.
Руки дрожали, ноги подкашивались.
Я схватилась за столик, чтобы не упасть, и опрокинула одну из баночек.
Та покатилась по полу, звеня, как набат.
— Господи, – прошептала я. – Господи, где я? Что происходит?
В голове билась одна-единственная мысль: это сон.
Это просто сон. Сейчас я проснусь. Сейчас открою глаза, и будет моя квартира…
Дверь открылась.
Я вздрогнула так сильно, что чуть не упала.
В проёме стояла девушка.
Молодая, лет семнадцати, в тёмном платье и белом переднике. Лицо было круглое, румяное, глаза огромные, широко и удивлённо распахнутые.
Она смотрела на меня. Я смотрела на неё.
— Сударыня! – выдохнула девушка, и голос её задрожал от... радости?
Она бросилась ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, но она не обратила на это внимания.
Она схватила меня за руки, сжала их. У неё были горячие, шершавые ладони.
— Сударыня, жива! Жива! А мы-то думали, думали, что... преставитесь скоро! Ох, какое счастье-то!
Она говорила быстро, сбивчиво, с каким-то странным говором, который я слышала разве что в старых фильмах.
Но слова были понятными. И она была настоящей.
— Подождите, – сказала я, и мой голос прозвучал слабо, едва слышно. – Кто вы?
Девушка замерла. Посмотрела на меня с удивлением, потом с беспокойством.
— Так Дуняша я. Горничная ваша. Ох, вы, верно, от слабости забыли? Так и есть, три дня без памяти лежали, мы уж думали, всё! Матушка ваша давеча к гробовщику ездила… Ой… простите меня, дуру, такое говорить…
Она засуетилась, подхватила меня под локоть, повела обратно к кровати.
— Ложитесь, сударыня, ложитесь, вам вставать нельзя! Я сейчас, я мигом! Пить принесу, и батюшке с матушкой вашим скажу, они велели сразу доложить, как очнётесь или… нет!
— Каким ещё батюшке и матушке? – спросила я, но Дуняша уже выскочила за дверь.
Я осталась сидеть на краю кровати, сжимая край ночной рубашки побелевшими пальцами.
Горничная Дуняша. Сударыня
Я опустила взгляд на свои руки.
Худые, бледные, с длинными пальцами.
Руки человека, который никогда не держал скальпеля.
Руки, которые не знали, что такое шесть часов у операционного стола.
— ЁПРСТ… Это не сон, – сказала я тихо, и голос не дрожал.
Потому что страх отступил. На его место пришло другое чувство. Холодная ясность.
Я снова встала, медленно подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение.
Я смотрела на эту бледную, измождённую молодую женщину. Она точно была моложе меня лет на десять.
— Ладно, – сказала я и ей, и себе. – Разберёмся.
В конце концов, я хирург и привыкла работать с тем, что есть.
И если это не галлюцинация, если это... если это правда...
Я глубоко вздохнула. Вдох на четыре. Выдох на шесть.
— Значит, я в прошлом? – спросила у зеркала. – В теле какой-то дворянки?
Судя по обстановке, не бедной, но запущенной. Истощение, анемия, вегетатика. Возможно, последствия длительной болезни.
Я провела рукой по лицу.
Первоочередные задачи: восстановить водно-электролитный баланс, нормализовать питание, исключить инфекционный процесс.
Попутно выяснить, где я, кто я и как мне дальше жить.
— А главное, – добавила я тихо, – не сойти с ума.
В дверь постучали, явно не кулаком, а ногой.
— Войдите, – сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Дуняша вошла с подносом.
На подносе дымилась чашка, пахло травами и мёдом.
— Вот, сударыня, отварчику вам, – сказала она, ставя поднос на столик. – Докторус велел поить вас, как очнётесь. Ох, и хорошо, что вы снова с нами.
Она шумно вздохнула.
— Дуняша, а сколько я спала?
— Три дня без памяти были. Мы уж и докторуса вызывали... А он сказал у вас слабость великая, нервы расстроены, покой нужен. А какой покой, когда...
Она осеклась, закусила губу.
— Когда что? – спросила я.
Дуняша замялась. Переступила с ноги на ногу.
— Да нешто вам сейчас об этом? Вы поправляйтесь сперва, силы набирайте...
— Дуняша, говори.
Я сказала это тихо, но в голосе, видимо, прорезалось что-то такое властное, отчего девушка вытянулась и заговорила быстрее:
— Да поместье наше, сударыня, совсем разорено! Пока граф на войне был, родитель ваш, Аркадий Петрович, с мачехой вашей, Клавдией Семёновной, всё из дому повывозили. И прислугу распустили, и хлеб из амбаров... Ох, горе-то какое! А граф-то, батюшка Воин Иванович воротился с войны. Да не сам...
Она всхлипнула.
— На носилках его привезли. Ноги не ходят, глаза не видят. И такой страшный, злой... На вас накричал, когда вы рыдать начали. Вы без сил упали и с тех пор вот…
Она замолчала.
Я смотрела на неё, и где-то в глубине сознания щёлкал счётчик: граф, война, разорённое поместье, алчные родственники, муж-инвалид.
— Так я замужем? – обалдела я.
Дуняша уставилась на меня с таким видом, будто я спросила, не летают ли свиньи.
— Так вы, сударыня, почитай, уж два годика, как замужем. За графом Вяземским Воином Ивановичем.
— Воином? – переспросила я. – Его зовут Воин?
Есть такие имена?
— Ну да, сударыня. Имя у них такое. От деда пошло, сказывают, воевода был... А ваше Анастасия Аркадьевна, коли и себя позабыть успели…
Я поднесла чашку с отваром к губам.
Пахло мятой, мёдом и ромашкой. Тепло разлилось по груди, и впервые за... за сколько?.. я почувствовала, что тело немного отпускает.
— Дуняша, – проговорила я, сделав глоток. – Ты говоришь, граф вернулся с войны и с ранениями?
— Да, сударыня.
— Он сейчас... в доме?
— В своих спальнях. Вас к нему водили, как он приехал. Вы плакать горько начали, а он на вас как закричит... а ноги-то у него не ходят, вот он и осерчал пуще прежнего... Вы так плакали, так плакали, а он орёт и орёт. Вот вы и упали, и вот...
— Понятно, – сказала я.
Я допила отвар, поставила чашку.
— Дуняша, мне нужно одеться.
— Ох, сударыня, да куда ж вы? Вам лежать надобно!
— Мне нужно увидеть мужа.
Дуняша открыла было рот, чтобы возразить, но я посмотрела на неё. Не зло, нет, а спокойно. Так, как я смотрела на медсестёр, которые начинали паниковать в операционной.
Девушка замолчала.
— Платье подай, – сказала я. – И дай что-нибудь, чтобы волосы убрать.
Дуняша кивнула и вышла.
А я осталась сидеть на краю кровати, и думала о том, что только что узнала.
Значит я – Анастасия Вяземская. Жена графа, который вернулся с войны калекой.
Поместье разорено. Родственники, похоже, те еще змеи.
И моё новое тело, судя по всему, не просто истощено, оно доведено до ручки.
Но это всё обсудим и увидим потом. Сначала – осмотр пациента.
Я усмехнулась.
Ну конечно, даже в непонятно где, непонятно когда и непонятно в чьём теле, я остаюсь врачом.
— Граф Вяземский, – пробормотала я, разглядывая свои бледные пальцы. – Сейчас мы с вами познакомимся.
Глава 2
* * *
— Анастасия —
Дуняша явилась не с платьем, а с целым ворохом одежды.
— Зачем так много? – удивилась я.
— Сударыня, к мужу вам надобно подобающе одеться, – прощебетала она, бросая на кровать разноцветные тряпки.
Я посмотрела на этот ворох с ужасом.
— Это всё надо надеть?
Дуняша засмеялась. Очень искренне, как смеются над маленькими глупыми детьми.
— Ох, сударыня, что вы! Это только нижнее. Сейчас мы вас в рубашку, панталоны, юбки и в корсет...
— В корсет? – переспросила я. Голос, кажется, дрогнул.
— Ну как же без корсета, сударыня?
Я хотела сказать, что мои внутренние органы за последнюю смену и так пережили достаточно стресса, чтобы я ещё сдавливала их корсетом.
Но потом вспомнила, что здесь я не совсем я, точнее, вообще теперь другая я.
Дуняша уже развернула первый слой, и спорить было поздно.
— Начинаем, – сказала она с энтузиазмом, от которого у меня заныли зубы.
И понеслось.
Сначала была тонкая и короткая рубашечка на бретельках, к ней шли длинные, кружевные панталоны с завязками на талии.
Я натянула их, чувствуя себя клоуном в нелепом костюме.
Теперь мои ноги напоминали ножки пуделя в юбке.
Следующим слоем пошла рубашка.
Первая. Она была из тонкого льна, длинная, почти до щиколоток, с вышивкой на вороте.
Следом была вторая рубашка, более плотная, с длинными рукавами и манжетами.
— Ещё одна рубаха? – спросила я, чувствуя, что начинаю походить на луковицу.
— А это уже по теплу, сударыня. Весна на дворе, забыли что ль? Пока холодно.
Я не забыла.
Я вообще ничего не помнила, включая то, какой сейчас год, и на какой планете я нахожусь. Но спорить не стала.
Дальше пошёл корсет.
О, этот корсет.
Дуняша подошла ко мне сзади, приложила к спине жесткую конструкцию из китового уса и стальных пластин, а потом начала затягивать шнуровку.
— Осторожнее, – сказала я, когда она сделала первый рывок.
— А вы вдохните поглубже, сударыня!
Я вдохнула и она затянула. А выдохнуть уже не смогла!
— Дуняша, – просипела я. – Ты меня убить хочешь?
— Да что вы, сударыня! Это только на два пальца, ещё на два нужно! Выдохните!
— Если ты затянешь ещё на два, я задохнусь и точно умру… Вот все обрадуются.
Она ахнула от моих слов, но затянула ещё сильнее.
Я почувствовала, как мои внутренности собираются в жалкую кучку где-то под горлом, и глаза сейчас вылезут от орбит.
— Готово! – сказала она радостно.
Я попробовала дышать. Получилось плохо. Дышать тут – переоцененная функция, как выяснилось.
— Теперь наденем юбки, – объявила Дуняша.
Юбок было три. Первая – нижняя, из грубого полотна. Вторая была из хлопка и с оборками. Третья – верхняя, из тяжёлого шёлка, тёмно-синего, почти чёрного и нашлёпкой на зад.
И я стала похожа на утку.
Я стояла, раскинув руки, а Дуняша натягивала на меня эти бесконечные слои, завязывала тесёмки, застёгивала крючки, прикалывала булавки.
— Сколько это весит? – спросила я, когда она наконец закончила.
— Пустое, сударыня. Пудов пять, не больше.
Пудов пять.
В переводе на нормальные единицы – это килограммов шестнадцать.
— Дуня… я сейчас упаду, – честно призналась я.
— Не упадёте, сударыня. Вы ослабли, но снова привыкнете.
Я посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела женщина в пышном тёмно-синем платье, с кружевным воротником, длинными рукавами и пышным задом из-за нашлёпки.
Волосы Дуняша собрала в пучок на затылке, заколола гребнем.
— Красавица, – сказала она с гордостью.
— Я похожа на многослойный торт, – простонала я.
Дуняша лишь головой покачала.
* * *
Мы вышли из спальни. Коридор был длинным, тёмным, с высокими потолками и картинами на стенах.
Пахло сыростью и старым деревом.
Я шла медленно.
Во-первых, мне дико мешал корсет. Во-вторых, тяжёлые юбки тянули меня к земле. В-третьих, слабость ещё не прошла, и ноги подкашивались после каждого шага.
— Далеко идти? – спросила я.
— Так рядом, сударыня. Спальня графа смежная с вашей. Вам ли не знать?
Я промолчала. Мне ли не знать? Мне вообще ничего не знать. Я здесь как слепой котёнок, которого бросили в незнакомый дом.
Дуняша остановилась перед тяжёлой дубовой дверью. Постучала.
— Кто? – раздался голос. Низкий, грубый.
— Ваше превосходительство, это Дуняша. Супруга ваша пришла.
— Очнулась уже? – услышала я разочарованное. – Пусть уходит. Не желаю её видеть.
Дуняша растерянно посмотрела на меня.
Я кивнула. Она осторожно открыла дверь и посторонилась, пропуская меня вперёд.
— Подожди здесь, – сказала ей шёпотом.
— Ох, сударыня, а вдруг он...
— Не волнуйся.
Дуняша заволновалась, но кивнула и осталась за дверью.
* * *
Комната была большой, с высоким потолком и огромным камином, в котором горели дрова.
Пахло берёзой, дымом, кожей и мужчиной. Хороший запах, которого я не чувствовала уже очень давно.
Граф сидел в кресле у камина вполоборота.
Он был огромный. Даже сидя, он казался выше меня.
Широкие плечи, массивная грудь, руки, которые лежали на подлокотниках, как кувалды на наковальне.
На нём был синий домашний халат – длинный, стёганый, с позументами.
Ноги вытянуты, лежали на банкетке, обмотаны какими-то серыми тряпками.
На глазах – повязка из светлой, но грубой ткани.
В правой руке он держал охотничий нож с широким лезвием и костяной рукояткой.
И виртуозно крутил его. Лезвие мелькало в свете камина, отбрасывая блики на стены.
Я сделала шаг, второй. Юбки шуршали.
— Кто здесь? – спросил он, не поворачивая головы. – Прошка, ты? Подай мне сбитня.
Голос у мужчины низкий, даже грубый, с хрипотцой. Такой голос бывает у людей, которые много кричали – на войне, плацу или ветру.
Я оглянулась. Никакого Прошки не было. На столике у камина стоял кувшин и стакан.
— Прошка? – повторил он, и в голосе появилось раздражение.
Я медленно подошла к столику, налила густого напитка. Запахло мёдом и пряностями.
— Протяните руку, – сказала я. – Подам вам сбитень.
И тут случилось то, чего я не ожидала.
Он резко повернулся всем корпусом в мою сторону.
Да это просто огромный медведь!
Честное слово.
Тёмные волосы с лёгкой проседью, длинные, ниже плеч, были собраны в низкий хвост. Щетина у него густая, чёрная.. Он давно не брился, и это ему шло, но явно мешало: он то и дело морщился, будто волоски кололи его самого.
Скулы острые, как отшлифованные ветрами скалы.
Нос с горбинкой.
Губы сжаты в тонкую линию.
И повязка на глазах скрывала половину лица.
— Уйдите вон, Анастасия Аркадьевна, – прорычал он и сжал рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Я поставила стакан на столик, спокойно и не торопясь.
— Но я... – начала я.
— Пошла вон! – рявкнул он, уже не сдерживаясь.
Голос прокатился по комнате, как гром.
— Вы ненавидите меня лютой ненавистью, но внезапно пришли? Отчего? Поглумиться над моей немощью? Посмотреть, как герой войны превратился в калеку?
Он дёрнул ногами, обмотанными тряпками. Ноги не слушалась. Они просто дёрнулись и замерли. Лицо его исказилось от сильной боли, злости и унижения.
О, да тут гордость страдает так, что мама не горюй.
Я видела таких пациентов. Много раз.
После инсультов, аварий и ранений. Сильные мужчины, которые привыкли быть первыми, а потом вдруг оказываются прикованными к постели, зависимыми от чужой помощи.
Они злятся на всех: на врачей, медсестёр, жён и на саму судьбу. Но больше всего – на себя.
Я не обижалась на них, а лечила.
— Не хорошо грубить женщине, да ещё жене, – произнесла я ровным тоном, каким разговаривала с самыми буйными пациентами. – Между прочим, я пока в беспамятстве была, с высшими силами поговорила, уму-разуму набралась.
Он замер. Нож в его руке перестал крутиться.
— С кем?
— С высшими силами, – повторила я твёрдо. Ну, надо же мне как-то объяснять собственное резкое просветление и разумение. – Меня они, э-э-э, знахарскому делу просветили. В общем, я пришла мириться и помогать вам. Мне муж нужен, чтобы помог тут порядки навести.
Тишина. В камине треснуло полено.
— Ты... – начал он, но я перебила.
— Дуняша сказала, что мои родственнички-уродственнички твой, точнее, наш дом почти разорили. Так что давайте начнём сначала.
Я терялась, как с ним общаться правильно? На «ты» или на «вы»?
Он откинулся на спинку кресла. Медленно, словно не веря своим ушам (вернее, не веря тому, что слышит).
— Что с тобою стало? – спросил он тихо. – Чай, ты головой сильно ударилась, когда упала? Или тебя нечисть какая цапнула, пока ты без чувств валялась?
— Головою может, и стукнулась, – пожала я плечами. – А про нечисть не знаю, без чувств была.
Я подошла к креслу напротив и присела.
Юбки взметнулись, как облака, и я на секунду испугалась, что застряну в этом кресле навсегда. К счастью не застряла. Но дышать стало ещё тяжелее. Чёртов корсет!
Взяла стакан со сбитнем, отпила.
— Ммм... вкусно как, – сказала я вполне искренне. – Будете пить или нет?
Он протянул руку.
Я вложила в неё стакан.
Он сделал глоток. Потом ещё один.
— Так зачем вы пришли, Анастасия Аркадьевна? – спросил он спокойно, но всё ещё с раздражением. – Только прошу вас отвечать честно.
Я вздохнула. Честно, так честно.
— Хочу помочь вам встать на ноги и снова видеть. И хочу помочь себе обрести... мужа. Говорят, я плохо себя вела поначалу. Плакала. Унылая ходила...
Я умолкла.
На самом деле я понятия не имела, какой была Анастасия до меня.
Дуняша сказала «плакала», значит, плакала. Но что ещё?
Может, она кидалась в мужа тапками? Может, пряталась под кровать? Может, каждое утро писала доносы на него в какую-нибудь Тайную канцелярию? Или вообще может, изменяла с конюхом?
— А теперь вы резко воспылали ко мне чувствами? – спросил он с горькой усмешкой. – Три дня в беспамятстве – и вдруг любовь до гроба?
Я посмотрела на этого огромного медведя, который сидел в кресле, видавший ужас войны, и тоскующий по нежности и ласке, и он снова крутил в руках нож, словно это был последний островок его мужской силы.
И я вспомнила вдруг книгу про Анжелику и Жоффрея.
Там была сцена, я помнила её смутно, читала когда-то в подростковом возрасте.
Анжелика сначала не любила Жоффрея поначалу, боялась его. Считала чудовищем. А потом...
Потом всё изменилось. Она была с ним честна, как и он с ней.
Я выпрямилась в кресле. Корсет меня жутко бесил и мешал.
— Граф Воин Иванович, – произнесла я, глядя прямо на него (на повязку, закрывающую глаза, но он должен был чувствовать мой взгляд). – В данный момент не питаю к вам никаких чувств. Но это пока. Я вас настоящего не знаю. А вы не знаете меня. Ту Анастасию, которую вы взяли в жены, больше нет. Считайте, что она умерла.
Он молчал.
— Перед вами сидит другая женщина, – продолжала я. – Которая видит в вас не инвалида и не обузу. Которая видит мужчину, которому она может помочь встать на ноги. Это не любовь, граф. Это сделка. Взаимовыгодное партнёрство. Я помогу вам, вы защищаете меня от родственников и прочей шушеры. А там... ну, там посмотрим.
И хотя глаз его было не видно, я чувствовала, как тяжело, пристально он смотрит сквозь повязку.
— Ты... – сказал он, и голос его сел. – Неужели не врёшь?
— Я не умею врать. И не верю ложь во спасение. Отныне я другая. Побывав на грани жизни и смерти, я изменилась. Очень сильно. Так сильно, что вы удивитесь.
Кажется, он понял главное.
— Кто надо мной смеётся? – спросил он тихо, но гневно. – Кто подстроил эту шутку?
— Никто не смеется, – ответила растерянно. – Я просто очнулась и поняла, что плакать и жалеть себя – это больше не мой метод. По жизни я боец, граф.
Он молчал так долго, что я уже начала волноваться за его состояние. А то ещё удар хватит.
— Прошка! – рявкнул он вдруг, да так, что я подскочила в кресле. – Прошка, живо сюда!
Потайная дверь распахнулась.
Вбежал молодой парень, лет восемнадцати, в простой рубахе, с круглыми от страха глазами.
— В-ваше превосходительство? – пролепетал он. – Звали?
— Иди сюда, – приказал граф. – И скажи мне: кто передо мной сидит?
Прошка подошёл, перевёл взгляд с графа на меня, с меня на графа. Глаза его расширились ещё сильнее.
— Так... сударыня Анастасия Аркадьевна, жена ваша...
— Ты уверен?
— Как не быть уверенным? – Прошка явно не понимал, что происходит. – Она это. Точно она. Только... только другая немного.
Я напряглась и нахмурилась.
— Другая? – переспросил граф.
— Ну да. Обычно она всё плачет, плачет, да охает. А нынче сидит, смотрит... ну прямо как ваше благородие. Строго так, страшно даже.
Граф помолчал. Потом кивнул и махнул рукой:
— Ступай.
Прошка вылетел за дверь быстрее, чем я успела моргнуть.
— Что ж, – сказал граф медленно. – Стало быть, ты голову мне морочишь.
— Глупости это. Мне не выгодно морочить вам голову, – сказала в ответ. – Я вам дело говорю, а вы не верите…
— И ты утверждаешь, что поможешь мне встать на ноги и зрение вернуть?
— Я ничего не утверждаю, не посмотрев. Я говорю: я попробую. Если ты позволишь.
— А если не позволю?
Я пожала плечами. Потом вспомнила, что он не видит, и сказала:
— Тогда я буду лечить тебя без твоего позволения. Усыплю отваром и буду делать что нужно. Как тебе такой вариант?
Он хмыкнул.
Звук вышел и забавный, и угрожающий.
— Ты что-то и правда, осмелела, – сказал он. – Или окончательно поглупела.
— Думаю и то, и другое, – согласилась я. – Но в моей профессии без смелости нельзя.
— В какой профессии?
Я открыла рот. И закрыла.
Ой, я дура-а-а.
— Знахарство, – проговорила осторожно. – Я же говорила, что высшие силы дали мне знания…
— Знахарство, – повторил он скептически. – Жена графа резко стала знахаркой.
— А почему нет? Мы друг друга стоим.
Он хмыкнул снова. На этот раз чуть теплее.
— Что ж, Анастасия Аркадьевна, – сказал он. – Посмотрим. Но если ты вздумаешь меня обмануть...
Он снова сжал нож.
— Не вздумаю, – ответила уверено. – Мне врать незачем. Мне муж нужен живой и здоровый. Мёртвый мне не помощник.
— И это твоя главная причина?
Я подумала.
Нет, не главная. Главная была в том, что я – врач. И видеть пациента, который нуждается в помощи, но не получает её – это для меня хуже любой пытки.
Но говорить ему об этом не стала.
— Пока да, – сказала я. – А там видно будет.
Он кивнул.
— Тогда осмотри меня, знахарка. Посмотрим, на что ты способна и как быстро ты убежишь, увидев страшные раны и ощутив их зловоние.
Я встала, юбки зашуршали, корсет больно впился в рёбра.
— Для начала, – сказала я, – сними повязку.
— Зачем?
— Хочу посмотреть на твои глаза.
Я окончательно перешла с ним на «ты». Выкать супругу? Да ну…
— Боюсь, ты ничего не поймёшь.
— Давай, посмотрим сначала, – настаивала я.
Он помедлил. Потом поднял руку и стянул повязку.
Я осмотрела его глаза.
Они были тёмными, точнее, карими, почти чёрными. И мутными. Как будто затянуты белесой плёнкой, а ещё гноились.
«Прелестно».
— Бельма, – сказала я тихо.
— Да, – кивнул он. – Доктора сказали, что всё бесполезно, зрение не вернуть. Света не вижу, только тени.
Я наклонилась ближе, взяла его за подбородок – осторожно, и повернула голову к свету.
— Головой только не дёргай, – сказала я, когда он попытался вырваться. – Я не кусаюсь.
Он замер. Я очень внимательно осмотрела его глаза, насколько это было возможно при свете камина и свечах.
— Ещё и гнойное воспаление, – вздохнула я. – Доктора лечили видимо, не тем.
— Чем же надо? – хмыкнул он скептически и раздражённо.
— Очистить надо, потом противовоспалительные подключить, кератопротекторы, физио, режимом. И временем.
— Кера... что?
— Это такие... снадобья, – нашлась я. – Сильные. Для восстановления роговицы глаза.
Только один вопрос, а есть ли тут хоть что-то из медикаментов?
Пока отогнала эту мысль. Потом подумаю.
Я выпрямилась.
Посмотрела на его ноги, обмотанные серыми тряпками.
— А ноги? – спросила я. – Что с ними?
— Пуля, – коротко ответил он. – Попала в позвоночник. Полгода назад. Докторусы сказали, что никогда не встану.
— Докторусы – дураки, – сказала я спокойно. – Ты встанешь.
Он поднял на меня свои мутные глаза. В них не было надежды. Но был интерес. И, кажется, первый проблеск того, что он не готов сдаваться.
— Ты стала странная, – сказал он. – Совсем не похожа на себя.
— Вот с этого момента запоминай нового человека, граф. Настя Вяземская, версия два ноль. С расширенным функционалом и повышенной живучестью.
Он не понял половины слов. Но улыбнулся.
Криво, одними уголками губ, но всё-таки улыбнулся.
А я подумала: ну вот, первый контакт налажен.
Пациент контактный, хотя и агрессивный. Прогноз… осторожно оптимистичный.
И только потом я вспомнила, что понятия не имею, как буду делать операцию в этих условиях и что вряд ли хоть один, даже самый захудалый доктор позволит занять его операционную и воспользоваться его инструментами и лекарствами.
Так, значит, первым делом, надо обзавестись личными инструментами хирурга. И озаботиться тем, на каком уровне здесь медицина!
Живот мой издал слабый звук, что неплохо бы и покормиться…
Но чтобы что-то съесть, придётся избавиться от корсета. Н представляю, как дамы ели и пили в этих пыточных устройствах.
— Поужинаем вместе? – предложила я. – Что-то есть захотелось.
— Поужинать? – удивился Воин. – Так поздно уж…
— Ну и что? Есть-то хочется… Может, перекус хоть какой-то… Тем более, что я без чувств три дня валялась, представь, какая я голодная.
— Хорошо, прикажу Прошке…
— Прикажи, а я пока сбегаю к себе, вернусь через минуту! Не теряй!
Вышла из его спальни и шикнула Дуняше.
— Милая моя, сними с меня этот корсет, иначе я сейчас умру. И я сейчас буду ужинать с мужем, в корсете это невозможно…
— Но….сударыня, как неприлично-то…
— Дуня! Делай! – рявкнула я, ощущая, как моё новое тело нещадно страдает и я вместе с ним.