Курск встречал путешественника не крепостными стенами — их давно не было, — а запахами. В начале XX века, ещё на подъезде к городу, ветер с холмов приносил смесь прелого сена, конского навоза, дегтя, жареного лука и сладковатого духа аниса, которым торговали вразнос. Запах этот означал одно: здесь живут торговлей.
Город лежал на высоких холмах, рассечённых долинами реки Тускарь и ручья Кур. С древности это место было узлом путей, связывавших центральную Россию с южными степями и Украиной. В 1508 году Курск окончательно вошёл в состав Московского государства, а к концу XVIII века, получив статус губернского центра, стал превращаться из пограничной крепости в один из крупнейших купеческих городов империи. Уже тогда современники называли его «южными торговыми воротами России» — и это было не преувеличением.
В 1782 году императрица Екатерина II утвердила для Курска первый регулярный план застройки. Город выпрямил свои кривые средневековые улочки, а главную площадь назвали Красной — как и подобало называть на Руси самое лучшее место. Но сразу после пожара 1781 года площадь была лишь пустырём, где сгорело более пятидесяти деревянных домов. Однако прошло несколько десятилетий, и здесь закипела жизнь, какой не знали даже многие губернские центры.
К началу XX века Красная площадь представляла собой узкое, вытянутое пространство длиной около трёхсот метров. По сторонам стояли сорок каменных магазинов, принадлежавших зажиточным купцам. А на самой площади теснились двести двадцать деревянных лавок — простых дощатых прилавков под крышами, где торговали рыбой, мясом, хлебом, дешёвой одеждой и скобяным товаром. Лавки стояли так плотно, что между ними едва можно было пройти. В них не было отопления, а зимой продавцы кутались в тулупы, греясь у чугунных печек, которые ставили прямо за прилавком.
Но главный базар города располагался не только на Красной площади. Вдоль берега Кура, ниже по склону, находилась Мучная площадь — место, которое позже назовут Покровским (Центральным) рынком. Здесь ещё в XVIII веке образовался стихийный торг, куда жители окрестных слобод — Стрелецкой, Казацкой, Ямской — свозили овощи, зелень, молочные продукты и живую птицу. К началу XX века на Мучной площади стояло двадцать три каменные и двадцать одну деревянную лавку. Рядом размещался Обжорный ряд — заведения, где за копейки можно было съесть горячих щей, каши или пирожков. В 1897 году корреспондент «Курских губернских ведомостей» описывал это место так: «С мощёной части площади собраны громаднейшие кучи навоза и грязи, которые арестантами в тачках перевозятся на немощёную площадь, разравниваются, и здесь же прорываются канавки, по которым в реку Кур спускается зловонная жидкость». Городская дума, состоявшая из тех же купцов, не спешила тратить деньги на благоустройство: торговля и в такой обстановке приносила доход.
Всего же в Курске к 1900 году насчитывалось 994 магазина и лавки. Это была сеть, плотность которой уступала только Москве, Петербургу и нескольким крупным портовым городам. На 50 тысяч жителей (без учёта пригородных слобод) приходилось почти тысяча торговых заведений — то есть одно на каждые пятьдесят горожан, включая младенцев и стариков. Для губернского города в глубине чернозёмной полосы это был феноменальный показатель.
Курские купцы не ограничивались местным рынком. Их связи простирались далеко за пределы России. Через железную дорогу, которая пришла в город в 1868 году, они отправляли товары в Германию, Австро-Венгрию и даже в Китай. Главными экспортными позициями были хлеб, топлёное сало, пенька и конопляное масло. Ежегодно из Курска вывозили до полумиллиона пудов сала — его грузили в осиновые бочки, изготовленные слободскими бондарями, и отправляли к Рижскому порту, а оттуда — в Англию и Голландию.
Но был и совсем неожиданный товар, который прославил Курск на международных рынках. В начале XX века в городе работало несколько ситопробных мастерских, из которых крупнейшей было предприятие Тихонова. Здесь вручную изготавливали сита для веялок — сельскохозяйственного инвентаря, без которого не обходилось ни одно зерновое хозяйство. Сита Тихонова ценились за качество и шли не только в Россию, но и в Германию, Австро-Венгрию, Персию. В день мастерская выпускала до ста шестидесяти листов, и значительная часть этой продукции уходила за границу.
Из немецких городов — прежде всего из Лейпцига и Берлина — в Курск поступали тонкие сукна, галантерея и стальные инструменты. Вена поставляла кружева, дорогие ткани и предметы роскоши для купеческих особняков. Китайские чаи везли через Ирбитскую ярмарку, и они продавались в лучших чайных магазинах Курска на Московской улице. Некоторые купцы, такие как Гладковы, имели собственные склады с пушниной, закупавшейся в Сибири и уходившей на запад вплоть до Парижа.
Гладковы были одной из самых заметных купеческих династий Курска. В первой половине XIX века они вошли в сословие потомственных почётных граждан. Торговали пушниной, держали лавки в Гостином, Сапожном и Овощном рядах. К концу века построили в центре города несколько двухэтажных особняков, в которых первый этаж отводился под лавки, а второй — под жилые комнаты. Один из этих домов на углу улиц Сергиевской (ныне Горького) и Серафима Саровского сохранился до наших дней. В нём теперь размещается медицинский колледж, но лепнина на фасадах и кованый балкон всё ещё напоминают о времени, когда здесь кипела купеческая жизнь. В этом доме, кстати, в конце XIX века служила кухаркой молодая Дёжка Винникова — будущая знаменитая певица Надежда Плевицкая, «курский соловей», как её называли. А родственница Гладковых, Вера Мухина, которая жила здесь в юности, позже создала знаменитую скульптуру «Рабочий и колхозница».
Купцы Гладковы занимались не только торговлей, но и благотворительностью. В 1904 году вдова купца 1-й гильдии Анна Ивановна Гладкова построила на Ямской улице инфекционную больницу на 25 мест — в память о муже. Больница действовала более года на её собственные средства, а после её смерти городская дума присвоила ей имя основательницы. Здание сохранилось; сегодня в нём размещается Курский территориальный центр медицины катастроф.
Но самым ярким событием, связывавшим Курск с миром, была Коренская ярмарка. Её история началась ещё в XVII веке, когда к месту явления иконы Богородицы в урочище Коренная стекались тысячи богомольцев. Вскоре стихийный торг при крестном ходе перерос в одну из крупнейших ярмарок России. В 1787 году указом Екатерины II она получила общероссийский статус, а в 1824 году была официально признана международной.
К середине XIX века Коренская ярмарка занимала территорию в шестьдесят четыре десятины. В центре стоял Гостиный двор, построенный по проекту Джакомо Кваренги в 1793–1812 годах. Это было величественное здание с колоннадами, образовывавшее внутри круглую площадь, на которой могло разместиться до 10 тысяч человек. Вокруг располагались более 600 торговых помещений, 58 гостиниц, 20 трактиров, ипподром, театральный дом и цирковые балаганы. В 1860 году оборот ярмарки достиг 7,3 миллиона рублей — сумма, равная бюджету целой губернии.
Торговали на Коренной всем, что производила Россия и что привозили из-за границы. В таблицах статистиков значились бумажные и шерстяные ткани, изделия из льна и пеньки, шёлк, меха, кожа, железо, медь, фарфор, хлеб, скот. Но настоящей изюминкой были конские торги. Они начинались за несколько дней до официального открытия ярмарки. На конную площадь сгоняли табуны по четыре-пять тысяч голов — лошадей из центральных губерний, с Дона, из украинских степей. Сюда приезжали ремонтёры гвардейских и армейских полков, чтобы закупить лошадей для кавалерии. Над площадью стоял непрерывный звон колоколов, которыми покупатели проверяли товар, и гул сотен голосов.
Афанасий Фет, бывавший на Коренской, оставил описание этих дней: «По другую сторону дороги в громадных загородях из крепких жердей находились степные дикие лошади. Тут зрелище было гораздо любопытнее… Далее за табунами на прочных столбах с перекладинами висело множество колоколов от малых до весьма значительных размеров. Так как никто не станет покупать колокола, не ознакомившись с его звоном, то всякому предоставлялось право звонить. Поэтому непрерывный звон стоял над всей площадью, заглушая весь остальной гам».
Коренная ярмарка была не только торжищем, но и грандиозным развлекательным центром. Владимир Гиляровский, знаток московских трущоб и ярмарочных нравов, вспоминал: «Во многих лавках и закрытых клетках пели соловьи, знаменитые курские соловьи, за которые любители платили сотни рублей. На развале пряники, изюм, шептала, урюк горами высились. Гармонисты, песенники, рожечники, гусляры — повсюду». Здесь работали балаганы с механическими театрами и живыми картинами, паноптикумы с татуированными женщинами и «человеком с железным желудком», катальные горы и карусели, медвежья потеха и передвижные зверинцы, где показывали леопардов и удавов.
Ярмарка была и местом, где вершились крупные сделки, и местом, где крестьянин мог впервые в жизни увидеть театр, а мещанин — выпить чаю в трактире Пфистера или Перегудова, послушать цыган и посплетничать о делах. В одном из очерков тех лет писали: «Здесь днем и ночью не умолкающий стук, крик, гам, бестолковое орание, визг, вой музыкальных промышленников, встречающих вас при входе в пресловутую залу ярмарочной публики высшего полета».
Управление ярмаркой было сложной бюрократической машиной. За несколько дней до открытия в Коренную переезжала городская дума в полном составе, полиция, пожарная команда. От приказа общественного призрения устраивалась больница, а губернский ветеринарный врач ежедневно осматривал мясо. Нотариус скреплял сделки, чиновник особых поручений следил за ярмарочным сбором, а для поддержания порядка стоял отряд внутренней стражи. Всё это давало доход: только сбор с оборотов ярмарки в середине XIX века составлял более 25 тысяч рублей в год.
Однако к концу столетия Коренская ярмарка начала угасать. Причина была одна — железная дорога. Открытие движения по линии Москва — Курск в 1868 году, а затем и на Харьков, Киев, Воронеж, сделало ненужной сезонную концентрацию товаров. Теперь купец мог отправить партию зерна или получить партию мануфактуры в любой день, не дожидаясь ярмарочной недели. В 1877 году ярмарку перенесли в Курск, но это не спасло положение: если в 1860 году привоз товаров составлял 8 миллионов рублей, то в 1883 году — только 1,6 миллиона. К началу XX века Коренная утратила оптовое значение, превратившись в обычный сезонный базар.
Но упадок ярмарки не означал упадка торговли в целом. Напротив, железные дороги дали толчок развитию стационарной торговли. В Курске появились оптовые склады, где хранили хлеб, сахар, лес. По объёму железнодорожных грузов город уверенно лидировал среди чернозёмных центров. В 1900 году через Курск было отправлено 3,6 миллиона пудов товаров, а прибыло — более 8,3 миллиона пудов. Город стал не вывозящим, а ввозящим центром — распределительным узлом для всей губернии.
В структуре торговли всё большее место занимал хлеб. Курск стоял на границе чернозёмной полосы, и зерновые потоки с юга и востока сходились именно здесь. В 1900 году из города отправляли 2,6 миллиона пудов продуктов земледелия — гречневой крупы, овса, ржи, ржаной и пшеничной муки. Пшеница шла на экспорт через порты Балтики, рожь — в центральные губернии. Торговля сахаром тоже была значительной: оборот только по этой статье превышал 1 миллион рублей в год. Сахар везли с заводов соседних уездов, складировали в курских амбарах и отправляли дальше — в Москву, Петербург, на запад.
Торговля скотом, напротив, изменилась кардинально. До железных дорог через Курск ежегодно прогоняли огромные гурты из южных степей в центральные губернии. С появлением поездов живой скот стали перевозить в вагонах, и старые тракты опустели. Но курские купцы не потеряли доход: они начали скупать скот для салотопенных заводов, которые работали при мельницах и крупорушках. Сало, вытопленное в Курске, считалось одним из лучших в России. Его отправляли в Петербург, Москву, Ригу и за границу. В год только из Ельца вывозили сала на 400 тысяч рублей, из Ливен — на 180 тысяч, а из Курска и Белгорода — на миллионы.
Такая активность требовала капиталов, и в городе развивалась банковская система. С 1860-х годов работало отделение Государственного банка. Позже открылись городской общественный банк Филипцова и отделения столичных коммерческих банков. На Коренской ярмарке, пока она ещё существовала, работали временные отделения — там купцы могли учесть векселя, получить ссуду под товар, перевести деньги в любую точку империи. Учётно-ссудный комитет Курского отделения Госбанка в первые годы своей работы не зафиксировал ни одного опротестованного векселя — это говорило о высокой дисциплине местного купечества.
Торговля создавала рабочие места. По переписи 1897 года, в Курске насчитывалось 1355 человек, занятых на железной дороге, и более 1600 — в частной торговле. С учётом членов семей и сезонных работников, торговля кормила, вероятно, каждого третьего горожанина. Приказчики, грузчики, извозчики, ночные сторожа лавок, мальчики-зазывалы, которые выкрикивали у дверей магазинов: «Пожалуйте! У нас есть для вас атлас, канифас и прочие шелковые товары!» — все они составляли пёструю социальную массу, которая жила в постоянной надежде на удачную сделку и боялась разорения.
Эта среда формировала особую ментальность. В Курске не было крупной промышленности — по числу фабричных рабочих город уступал даже соседнему Орлу. Но зато каждый мещанин или крестьянин из пригородной слободы привыкал к мысли, что можно прокормиться торговлей. Сапожники из Ямской слободы шили обувь на заказ и тут же продавали её на базаре. Веревочники из Казацкой скупали пеньку у купцов, делали верёвки и сбывали их оптом. Многие из них не выдерживали конкуренции и разорялись, но другие начинали своё дело, постепенно накапливая капитал. Статистики замечали, что в Курской губернии, в отличие от соседних, доля населения, занятого в торговле, росла быстрее, чем в промышленности. Это придавало экономике гибкость, но и делало её зависимой от колебаний спроса.
Развитие образования, которое финансировалось в том числе за счёт купеческих пожертвований, усиливало эту предпринимательскую жилку. В городе работали мужская и женская гимназии, реальное училище, духовная семинария, учительская семинария. Купцы охотно отдавали детей в коммерческие классы, где учили бухгалтерии, товароведению и торговому праву. В начале XX века в Курске появились отделения столичных акционерных банков, а вместе с ними — потребность в квалифицированных счетоводах и кассирах. Горожане, не имевшие гильдейских прав, но умевшие читать и писать, находили работу в конторах и магазинах, постепенно поднимаясь по социальной лестнице.
К 1913 году Курск оставался тем же, чем был столетие назад: городом купцов и торговых рядов. На Красной площади по-прежнему стояли деревянные лавки, на Мучной — воняло рекой и гнилыми отбросами, а на Московской улице сверкали витрины новых магазинов с модными тканями и галантереей. Империя, частью которой был Курск, уже чувствовала дыхание будущих потрясений, но здесь, в глубине чернозёмной полосы, жизнь шла по-старому: с утра — торг, в полдень — обед в трактире, вечером — прогулка по бульвару и разговоры о ценах на хлеб.