Творчество Виталия Арькова хорошо знакомо многим читателям «Зари». Как говорят о своём товарище по перу члены литературного клуба «Живой родник», Виталий Григорьевич пишет о прозе жизни, причём находит в ней множество красок, «от которых душа наполняется восторгом и так хочется жить». Сегодня по просьбе самого автора публикуем рассказ, посвящённый светлой памяти близкого друга.
Братан
Памяти моего друга Самохина Сергея Михайловича
Не так давно пошли с соседом, рожаком хутора Качалинского, как и я, большим любителем казачьей песни, в ДК на выступление ансамбля «Казачья воля». В ожидании начала концерта фойе было полно народа. Мы встали в стороне, разглядывая развешанные на стенах фотографии. Вижу знакомое лицо: улыбаясь, пробирается ко мне сквозь толпу. Серега, братан! Я радостно двинулся ему навстречу. Крепко обнялись, несмотря на изумлённые улыбки окружающих. Осмотрели друг друга – хоть и живём в одном городе, но не виделись несколько лет. Так уж сложились обстоятельства.
Сергей, а теперь, наверное, Сергей Михайлович, мало изменился, разве что покрупнела богатырская фигура да в густой черной окладистой бороде появились белые подпалины седины. Я невольно улыбнулся, вспомнив, как когда-то хуторские старушки при встрече с ним крестились и шептались между собой: «Ну чистый батюшка, только рясы и креста не хватает…»
Посыпались обычные вопросы: как ты, как здоровье, кого из наших видишь и т.д. Вспомнили тех, кого уже нет. Начали запускать в зрительный зал: «Ну давай, братишка, до встречи. А то жена с внуком ждут».
Когда после концерта подошли с соседом к дому, присели на лавочку у подъезда. «Что, брата встретил?» — спросил сосед.
— Вообще-то старого друга, можно сказать, брата.
— Как это?..
Немного помолчал – не люблю вспоминать тот случай, но под впечатлением встречи решил всё-таки рассказать.
Тридцать лет назад в «Райсельхозтехнике», где я работал после переезда в Суровикино, решили создать мехотряд для оказания постоянной шефской помощи совхозу «Победа Октября». А конкретно моему родному третьему отделению – хутору Логовскому. Само собой, я сразу, как и многие такие же вчерашние колхозники, соизъявил желание поработать в поле: никак не мог привыкнуть к четырём стенам в МРМ.
Как-то так получилось, что уже в первый год работы в отряде Сергей выделялся умением в нужную минуту находиться там, где было необходимо. По складу характера он никогда не проезжал мимо стоящего по какой-то причине трактора или комбайна. Обязательно остановится, поможет словом и делом. Когда в уборочную страду в соседней загонке загорелся комбайн, первым догнал его, на ходу взобравшись на мостик и вытолкнув из кабины растерявшегося штурвального, отвёл пылающую машину на соседнее паровое поле. Там, пока не подоспела помощь, огнетушителем сбивал пламя, не допуская его к мотору и топливному баку.
Как правило, в таких коллективах выявляется неформальный лидер. Таким оказался и мой друг Серёга. Механизаторы звали его уважительно Михалычем, а штурвальные, в основном учащиеся СПТУ, охотно выполняли даваемые им указания в работе.
До «Сельхозтехники» он работал мастером в училище и пользовался среди ребят большим авторитетом как грамотный, опытный и, главное, очень справедливый наставник. И это многие бывшие воспитанники хорошо помнили.
Уже в конце посевной нас с Сергеем управляющий отправил закультивировать недалеко от хутора поле. Называлось оно по местному «матошное». Столь необычное название мне объяснил как-то при случае живая история хутора – старый казак Михаил Еремеевич.
Оказывается, до революции на этом поле нарезали наделы в 5 десятин казакам, имевшим в хозяйстве породистых кобылиц-маток. Их они отдавали в станичный табун, где выращивались так называемые «ремонтные» лошади для пополнения в военное время.
Когда-то плодородное поле заселили солонцы – беда нашего степного края. Кто не знает, это такие огромные безжизненные пятна, на которых пересоленная почва никогда не просыхает, а под солнечными лучами образуется толстая корка, под которой так и остаётся вязкая грязь.
Было начало мая, и солонцовые «ловушки», непроходимые в начале весны, можно было при достаточном опыте и форсировать. Мы благополучно доработали почти до конца смены, когда у меня в тракторе отказал усилитель педали муфты сцепления. Не знаю, что это было, недоработка конструкторов или заводской брак, но случалось такое часто и почти на всех тракторах. Так что устранение данной неполадки было отработано до автоматизма. Где-нибудь на ровном месте глушили двигатель и, про себя матеря всех конструкторов и изобретателей, лезли под трактор, так как механизм почему-то установили на внутренней стороне рамы под мотором. В течение пяти минут замкнувший поршенёк ставили на место и работа продолжалась.
Я остановился на ровной, как асфальт, солончаковой проплешине и, собрав инструмент, не мешкая нырнул под трактор. На этот раз что-то сразу не получалось, провозился дольше обычного. Когда, закончив, с трудом повернулся на спинку отдохнуть, с удивлением заметил, что днище трактора находится совсем близко от лица. Лишь через мгновение понял весь ужас своего положения. Стоящая на солонце тяжёлая машина, проломив весом корку, медленно оседала, и мне самостоятельно выбраться из-под неё уже не было возможности. Оставалось только ждать, когда стальная махина вдавит меня в солёную грязь…
Рядом остановился трактор. Мой напарник, не увидав меня в кабине, заглянул между катков. Мгновенно оценив ситуацию, крикнул: «Держись, я сейчас». Выхватил из крепления сзади трактора лопату и, раскатав землю под радиатором, чтобы дотянуться до моих ног, со всей силой поволок меня от неминуемой гибели. Извиваясь всем телом, я помогал ему. Спецовка и рубашка сползли до шеи, голую спину в кровь обдирала засохшая корка, а тут, ещё не успев отвернуться, обжёг щеку о горячий поддон картера. Но все это были мелочи.
Через минуту после того, как с помощью Сергея поднялся на ноги, трактор полностью лёг брюхом на землю, выдавив гусеницами лужи жидкой грязи…
Пока я жадно курил, приходя в себя и стараясь унять противную дрожь в руках и ногах, Сергей веселился и радовался, как мальчишка. Тормошил меня и от души смеялся над моими гримасами, когда смазывал йодом из аптечки ссадины и царапины.
Много лет спустя, на пенсии, от избытка свободного времени перечитывал уже знакомые книги. В романе Константина Симонова «Живые и мертвые» наткнулся на фразу: «…самая высокая из всех доступных человеку радостей – радость людей, которые спасли других людей…» Это объяснило мне тогдашнее состояние друга и спасителя. Видимо, прав был много повидавший писатель-фронтовик. Уже темнело, когда мы, связав два троса, с трудом вытащили трактор, оставивший глубоко продавленную яму в почве. На стоянке заглушили моторы и направились в общежитие. По дороге я попросил Сергея подождать у знакомого дома. Сам же, поднявшись, постучал в дверь. Бессменная хуторская продавщица и моя бывшая соседка Карповна, поверив, что у меня день рождения, вынесла на порог две бутылки и сунула тёплый сверток.
— Только что закончила пирожки печь. Возьми, а то вам, сердешным, и закусить, наверное, нечем, — произнесла она.
В общежитии всей бригадой расположились вокруг освободившегося от домино стола. После нашего рассказа все единогласно решили, что есть вполне законный повод выпить в честь моего второго рождения, а мы с Серёгой теперь — названные братья.
Так уж поставлено жизнью, что время стирает из памяти плохое. Я очень редко вспоминаю о том случае, но до сих пор в поезде не могу спать на верхней полке вагона. Всё кажется, что на меня опускается близкий от глаз потолок…