Я помню этот звук до сих пор. Если где-то в городе мимо меня проезжает мотоцикл, я всегда оборачиваюсь. Не потому что жду кого-то. Просто сердце на секунду останавливается, а потом начинает биться чаще, и на миг я снова оказываюсь там — на лавочке в посёлке, в тот самый вечер, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после».
Мне было шестнадцать. Сестра сидела рядом, болтала ногами и рассказывала какую-то ерунду про подружек. Я слушала вполуха, смотрела на звёзды и думала о том, что лето заканчивается, а со мной так ничего и не случилось. Ничего настоящего.
И тогда я услышала его.
Сначала далёкий, нарастающий рокот. Потом — уверенный, басовитый выхлоп. Из-за поворота вынырнул мотоцикл. Красная «Ява». Она блестела в свете уличного фонаря, будто её только что достали из витрины. А на ней — парень. Он съехал на обочину, заглушил мотор и снял шлем.
Я смотрела, как он откидывает со лба тёмные волосы, как улыбается, глядя прямо на меня. У него были глаза цвета лесного ореха — тёплые, насмешливые, чуть прищуренные. Ему было восемнадцать, но он казался старше. В нём чувствовалась какая-то уверенная, спокойная сила.
— Привет, — сказал он сестре. — Компания у тебя сегодня.
— Сестра моя, Юля, — ответила та, и я услышала в её голосе улыбку. — Ты чего по посёлку мотаешься?
— Да так, воздух ловлю. — Он перевёл взгляд на меня, и я почувствовала, как щёки начинают гореть.
— Юля, хочешь прокатиться? — спросил он, и в его голосе не было настойчивости. Только лёгкая улыбка и ожидание.
Я сомневалась
Сестра вдруг толкнула меня локтем в бок.
— Поезжай с ним, — шепнула она так, чтобы он не услышал. — Не бойся, я его знаю. Он хороший.
Я посмотрела на неё, потом на него. Сердце колотилось где-то в горле. Я согласилась.
Он протянул мне руку, помогая сесть. Я положила ладонь в его — горячую, шершавую, с тёмными полосками масла под ногтями — и почувствовала, как по телу разливается тепло. Я села сзади, несмело положила руки ему на плечи, а он взял и накрыл мои ладони своими.
— Держись крепче, — сказал он. — Я быстро езжу.
И мы поехали.
Я вцепилась в него мёртвой хваткой, прижалась щекой к его спине и закрыла глаза. Ветер бил в лицо, трепал волосы, выдувал из головы все мысли. Осталось только чувство полёта, запах бензина и его тепло. Я помню, как подумала тогда: «Вот оно. Настоящее».
Мы остановились на опушке леса. Он заглушил мотор, и вокруг стало вдруг оглушительно тихо. Только сверчки стрекотали где-то в траве да ветер шевелил верхушки сосен. Я слезла с мотоцикла и поняла, что ноги меня не слушаются — то ли от долгой поездки, то ли от того, что происходило.
— Ну как? — спросил он, глядя на меня с той самой улыбкой.
— Дух захватывает, — честно призналась я.
— Это только начало, — ответил он.
Мы сидели на траве. Он достал из-под сиденья плед и расстелил его на земле. Я смотрела на небо, на звёзды, которые в посёлке всегда казались такими близкими, и чувствовала его рядом. Он рассказывал про мотоцикл, про то, как восстанавливал его полгода, как искал запчасти, как отец помогал ему с двигателем. Я слушала и не могла наглядеться на его руки — сильные, в мелких царапинах.
— Ты чего молчишь? — спросил он вдруг.
— Слушаю, — ответила я.
— Красиво слушаешь, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только удивление. Будто он впервые встретил того, кому действительно интересно.
Он взял меня за руку. Просто взял, не спрашивая. И мы сидели так, глядя на звёзды, и мне казалось, что время остановилось. Что этот вечер никогда не кончится.
Через несколько дней он позвонил. Я помню, как подошла к телефону в коридоре, как сестра крутилась рядом и делала страшные глаза. Я взяла трубку и услышала его голос — тихий, чуть хрипловатый.
— Юль, я, наверное, с ума сошёл.
— Почему? — спросила я, хотя сердце уже всё поняло.
— Я влюбился. Давай встречаться.
Три слова. Он сказал их так просто, будто предложил выпить чаю. А у меня внутри всё перевернулось. Я молчала так долго, что он спросил:
— Ты там?
— Давай, — выдохнула я.
Началось лучшее лето в моей жизни. Он приезжал каждый день, мы катались на его «Яве», сидели на опушке, бродили по лесу. Он учил меня разбираться в мотоциклах, хотя я до сих пор не уверена, что запомнила хоть что-то, кроме того, как он смеялся над моими вопросами. Он был внимательным, заботливым, нежным. Я чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете.
Но была одна черта, которую я не могла переступить. Мне было шестнадцать, я была напугана, воспитана в строгости, и внутри меня сидел какой-то стопор, который я не могла пересилить. Я боялась. Боялась потерять себя, боялась, что потом будет стыдно, боялась, что он разлюбит, если я соглашусь слишком быстро. Я была непреклонна. И он терпел. Целовал меня в лоб, вздыхал и говорил:
— Подожду, куда я денусь.
Я верила, что он подождёт.
А потом он позвонил и сказал: «Юль, давай расстанемся». Голос был глухим, будто он говорил сквозь вату.
— Я так не могу, — сказал он. — Я хочу… ну ты понимаешь. А ты не готова. И я не хочу на тебя давить. Но и себя ломать не могу.
Я не плакала. Я сказала: «Хорошо». И повесила трубку.
А потом он стал приезжать. Сначала раз в неделю. Потом чаще. Он звонил, говорил, что скучает, что не может без меня. И я снова с ним встречалась. Но теперь это было не так, как раньше. Мы уже не были парой. Он как будто принадлежал мне, но оставлял за собой право гулять с другими.
И здесь появилась моя сестра. Та самая, которая когда-то сказала: «Он хороший, поехали». Теперь она с каким-то болезненным удовольствием докладывала мне каждую новость. Она видела его в компании других девушек, слышала от знакомых, что он ходит на танцы с кем-то ещё. И она рассказывала мне. Может, хотела уберечь. Может, просто не понимала, как это режет по живому.
— А Влад твой сегодня с Иркой из третьего подъезда гулял, — говорила она как бы между прочим.
— Видела его на мотоцикле, а сзади — блондинка какая-то, не наша.
— Он вообще, говорят, сейчас со всеми подряд…
Я слушала и молчала. Я делала вид, что мне всё равно. Но каждое её слово оставляло на мне царапину. Я думала, что если буду терпеть, если буду той самой — тихой, понимающей, доступной по вечерам, — он одумается. Вернётся. Поймёт, что я — это главное.
Я ошибалась.
---
Однажды сестра зашла ко мне в комнату с таким видом, будто держала в руках бомбу. Она присела на край кровати, помолчала, а потом выпалила:
— Слышала? У Владислава девушка беременна. Дочь друзей их семьи. Он на ней женится.
Я помню, как смотрела в окно на улицу, где мы когда-то сидели на лавочке, и не могла поверить. Я ждала, что сейчас он позвонит, скажет, что это ошибка, что это не всерьёз. Но телефон молчал.
Он женился. У него родился ребёнок. Потом — громкий развод. Я слышала обрывки разговоров: «не сошлись характерами», «слишком молодые были». А потом он уехал. В другую страну. Я узнала об этом случайно, когда зашла в местный магазин и спросила про него у продавщицы.
— Уехал твой Владислав, — сказала она. — Давно уже.
Я вышла из магазина, села на ту самую лавочку и заплакала. Впервые за всё это время.
---
Прошло двадцать лет.
Я вышла замуж. Воспитывала детей, строила карьеру, жила обычной жизнью. Я почти не вспоминала его, только иногда, когда слышала звук мотоцикла или видела что-то красное. Тогда внутри что-то щемило, но быстро проходило. Я убедила себя, что всё забыла.
И вот однажды — звонок в дверь.
Я открыла и обмерла.
На пороге стоял он. Постаревший, с сединой на висках, морщинами у глаз. Но глаза — те же самые. Тёплые, лесные.
— Привет, Юль, — сказал он. — Можно войти?
Я впустила его. Мы сидели на кухне, пили чай, и он рассказывал про свою жизнь. Про то, как жил за границей, как снова женился, как выросли дети, как появились внуки. Я слушала и не узнавала себя — я была спокойна, улыбалась, говорила что-то про свою семью, про работу.
А потом он сказал:
— Я тебе письма писал.
Я замерла.
— Какие письма?
— Много. Лет десять, наверное. Каждый месяц. Я ждал ответа. Думал, ты злишься. Думал, ты не хочешь меня простить. Я так и не понял, почему ты молчала. А потом… потом я сдался. Встретил другую, женился.
Я смотрела на него, и мир медленно переворачивался. Я чувствовала, как холодная волна поднимается откуда-то из глубины, замораживает всё внутри.
— Я не получала никаких писем, — сказала я.
Он побледнел.
— Как не получала? Я отправлял на твой адрес. Я каждый раз писал обратный адрес, на случай, если захочешь ответить.
Мы замолчали. А потом я спросила у мамы.
Она не стала отпираться. Сказала спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся:
— Я их сжигала. К чему тебе эти письма? Ты замужем, у тебя семья. А он… он тебя недостоин был.
Я не плакала при ней. Я вышла на улицу, села на лавочку — ту самую — и смотрела в небо. И думала о двадцати годах писем, которые я никогда не прочитаю. О его словах, которые так и долетели до меня. О его надежде, которая сгорала в маминой печке месяц за месяцем, год за годом.
Я не знаю, что было в тех письмах. Может быть, объяснения. Может быть, просьбы о прощении. Может быть, любовь, которая не умирала всё это время. Я никогда этого не узнаю.
---
Сейчас мы изредка переписываемся. Поздравляем друг друга с праздниками. Коротко, сухо, как старые знакомые, между которыми слишком много недосказанного. У него внуки, у меня — своя семья. Жизнь сложилась. Наверное, так, как должна была сложиться.
Но иногда, когда я слышу рокот мотоцикла, я закрываю глаза и вижу ту самую опушку. Звёзды. Его улыбку. И чувствую, как его горячие руки накрывают мои, и он говорит: «Держись крепче».
И я держусь.
До сих пор.