— Ну всё, Лёша, неси вон тот чемодан в детскую. Там шкаф полупустой, всё поместится.
Галина Петровна сказала это так буднично, будто не в чужую квартиру переезжала, а просто вещи с балкона переставляла.
Лёша молча взял чемодан.
Я стояла в коридоре с Дашкой на руках. Дашка ковыряла пуговицу на моей кофте и бормотала что-то про бабочку. Ей три года. Ей всё равно, кто куда несёт чемоданы.
А мне — нет.
— Подожди, — сказала я. — Лёш, подожди. Куда в детскую?
— Мам, ну временно, — он даже не обернулся. — Я ж тебе говорил вчера. У мамы трубу прорвало, там ремонт на месяц минимум.
Вчера. Он «говорил вчера». Вчера он сказал — «мама, может, на пару дней заедет, трубы потекли». Пару дней. Не чемодан в детскую.
— А Дашка где будет спать?
— С нами пока.
— Пока — это сколько?
Галина Петровна прошла мимо меня в коридор. Пахло её духами — тяжёлыми, сладкими, от которых у меня всегда начинало першить в горле.
— Ирочка, ну ты чего как неродная. Я ж не чужая. Мать всё-таки.
Она улыбнулась. Так улыбаются, когда уже всё решили.
Я промолчала.
Лёша протащил чемодан через коридор. Колёсико чиркнуло по плинтусу — свежему, мы только весной ремонт закончили. Я сама красила. Два слоя, на коленках, пока Дашка спала.
Чиркнуло — и осталась полоска.
Мелочь. Но у меня внутри что-то сжалось. Тихо, как бывает перед тем, как понимаешь — дело не в полоске.
Детская у нас маленькая. Девять метров. Кроватка, комод, коврик с жирафом, полка с книжками. Всё, что мы с Лёшей покупали — по одной вещи в зарплату, с Авито наполовину. Коврик вот новый, правда. Подруга Наташка подарила на день рождения Дашке.
Теперь там стоял чемодан Галины Петровны. Большой, бордовый, с ремнями.
Дашка посмотрела на чемодан. Потом на меня.
— Мама, а моя кроватка?
— Кроватка на месте, солнышко. Просто бабушка поживёт немножко.
— А бабушка будет в моей кроватке?
Галина Петровна засмеялась.
— Нет, маленькая, бабушка на раскладушке. Лёша, ты раскладушку принесёшь?
Раскладушку. В девятиметровую детскую. Где и так не развернуться.
— У нас нет раскладушки, — сказала я.
— Ну так купите. Или диванчик какой-нибудь. Не на полу же мне.
Лёша стоял в дверях детской, смотрел в пол.
— Разберёмся, мам. Ир, давай потом обсудим?
Потом. Его любимое слово. Давай потом. Поговорим потом. Разберёмся потом. А потом — не разбирается. Потом — оно просто зарастает бытом, и все делают вид, что так и было.
Вечером я уложила Дашку в нашей спальне. Она долго крутилась на большой кровати, пинала одеяло.
— Мам, а почему я тут сплю?
— Потому что у бабушки сейчас ремонт. Она поживёт у нас чуть-чуть.
— А потом уедет?
— Потом уедет.
Дашка уснула. Я вышла на кухню. Галина Петровна уже сидела за столом, пила чай из моей кружки — белой, с надписью «Лучшая мама». Наташка подарила.
— Ирочка, а заварка у тебя где? Я нашла только пакетики. Пакетики я не пью, ты же знаешь.
— В шкафчике, наверху.
— Достань, пожалуйста, я не достаю.
Я достала. Поставила перед ней банку.
— Спасибо, золотко. И сахарницу, если не трудно.
Не трудно. Конечно, не трудно.
Лёша сидел в комнате, смотрел в телефон. Я заглянула.
— Лёш, нам надо поговорить.
— Давай не сейчас? Я устал.
— А когда?
— Завтра. Завтра на свежую голову.
Я прикрыла дверь. Тихо, без хлопка.
Завтра — не поговорили. И послезавтра. Галина Петровна обживалась. Уже на второй день в ванной появился её халат — розовый, махровый, на моём крючке. Мой халат висел на двери.
На третий день она переставила специи на кухне.
— Ирочка, ну кто ж так ставит. Соль должна быть рядом с плитой, а не у окна.
— Мне так удобнее.
— Тебе удобнее — неправильно. Я тридцать лет готовлю, поверь мне.
Я переставила обратно, когда она ушла в комнату. Утром специи снова стояли по-её.
На пятый день она начала комментировать, как я кормлю Дашку.
— Зачем ребёнку столько каши? У неё щёки вон какие. Перекармливаешь.
— Педиатр сказал — норма.
— Какой педиатр? Молодая девчонка из поликлиники? Я троих вырастила, я знаю.
Она вырастила одного. Лёшу. Но «троих» — это считая племянников, которые летом приезжали. Я не стала спорить.
На работе я сидела над накладными и думала не о накладных. Я работаю бухгалтером в строительной фирме. Маленькая, двадцать человек. Начальник нормальный, не орёт. Зарплата — не ах, но стабильная. Дашку в садик вожу к восьми, к девяти на работе.
Наташка заглянула на обеде.
— Чего кислая?
— Свекровь переехала.
— В смысле — переехала?
— Трубы у неё потекли. На месяц, говорят.
— А ты?
— А я ничего. Дашка на нашей кровати спит, Галина Петровна в детской, Лёша говорит «потом разберёмся».
Наташка села на край стола.
— Ир, месяц — это звучит как «навсегда». Ты же понимаешь?
Я понимала. Но вслух не сказала.
Прошла неделя. Потом вторая. О трубах Галина Петровна больше не вспоминала. Я однажды спросила — как там ремонт?
— Ой, не спрашивай. Мастера — жулики. Содрали предоплату и пропали. Лёша обещал разобраться.
Лёша разбирался — звонил кому-то раз в три дня, потом говорил «они перезвонят».
Никто не перезванивал.
Зато Галина Петровна перезванивала. Каждый день, пока я на работе, она звонила Лёше. Я видела — входящие, по десять минут, по пятнадцать. Он брал трубку, выходил на балкон, говорил тихо.
Я не подслушивала. Не потому что не хотела. Просто не было случая.
Случай появился сам.
В среду я пришла с работы раньше. Забрала Дашку из садика, зашли в магазин. Дашка выбирала йогурт — долго, серьёзно, как выбирают квартиру. Клубничный. Нет, черничный. Нет, всё-таки клубничный.
Мы поднялись на четвёртый этаж. Я открыла дверь тихо — ключ повернулся мягко, Дашка ещё возилась с молнией на курточке в подъезде.
И услышала.
Голоса с кухни. Галина Петровна и Лёша.
— ...всё равно тесно. Ты же видишь, Лёша. Ей-богу, двушка эта — как конура. Ребёнку негде играть, мне негде спать, ты сам на диване скоро окажешься.
— Мам, ну давай не будем сейчас.
— А когда? Когда она совсем обнаглеет? Я столько лет вам помогала. Деньги на свадьбу — кто давал? Я. Первый взнос на ипотеку — кто скидывался? Я. А она мне комнату пожалеть хочет? Одну комнату, Лёш. Для родной матери.
Тишина.
— Мам, это Дашкина комната.
— А Дашка маленькая, ей и в вашей спальне нормально. Ты сам в одной комнате с нами до двенадцати лет жил, и ничего, вырос нормальным мужиком.
— Ира против будет.
— Ира. Вот всегда — Ира. А мать — побоку. Лёш, ты мужчина или кто? Я тебе не чужая тётка с улицы. Я тебя рожала, растила, всё отдавала. А она что? Пришла на готовенькое — квартира есть, муж есть, устроилась.
У меня похолодели пальцы. Я стояла в коридоре, в кроссовках, с пакетом из «Пятёрочки» в руке. Дашка в подъезде за спиной наконец справилась с молнией.
— Мама, идём?
— Тихо, зайка. Секунду.
Я прикрыла дверь. Не до конца. Щёлочку оставила.
— ...вообще, Лёш, я вот что думаю. Если Иру послушать — я тут месяц поживу и уеду. А если по-человечески посмотреть — зачем мне туда возвращаться? Одной? В пустую квартиру? Мне шестьдесят два года, Лёша. Мне тяжело одной.
— Мам...
— Что — мам? Ты же сам говорил — мам, переезжай к нам, будем вместе. Забыл?
— Я это давно говорил.
— А что изменилось? Что Ира не хочет? Так Ира много чего не хочет. Она и готовить не хочет, я заметила — полуфабрикаты одни.
Я готовлю каждый день. Каждый. После работы, после садика, после магазина. Котлеты, супы, каши. Полуфабрикаты — это были пельмени в воскресенье, один раз, потому что я красила стены в коридоре.
— ...и кстати, Лёш. Я тут подумала. Если я свою квартиру сдам — это же тридцатка в месяц. Тридцать тысяч, Лёша. Вам помощь — и мне не одиноко. Все в плюсе.
Тишина.
Вот оно.
Вот оно что.
Не трубы. Не ремонт. Не «на месяц». Сдать свою квартиру и жить у нас. В Дашкиной комнате. Постоянно.
Пакет с продуктами тихо опустился на пол. Я даже не заметила, как разжала пальцы.
— Мам, давай я с Ирой поговорю.
— Говори. Только нормально говори, а не как обычно — «мама хочет, но ты решай». Скажи как есть: мать приехала, мать останется, и точка. Ты мужчина в доме или нет?
— Хорошо, мам.
Хорошо.
Он сказал «хорошо».
Я подняла пакет. Открыла дверь нормально. Дашка забежала в квартиру.
— Бабушка! Я йогурт купила!
Галина Петровна вышла с кухни, улыбаясь.
— О, мои хорошие! Что, клубничный? Умница.
Лёша стоял в дверях кухни. Посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Он отвёл глаза.
— Привет, — сказал он. — Ты рано сегодня.
— Да, отпустили пораньше.
Я улыбнулась. Прошла на кухню. Разложила продукты. Руки не дрожали — они были ватные. Как будто не мои.
Вечером, когда все уснули, я сидела в ванной и смотрела в телефон. Набрала Наташке.
«Наташ, ты не спишь?»
«Нет. Что случилось?»
«Она не уедет. Она хочет остаться насовсем. Квартиру свою сдавать. Лёша согласился.»
Пауза. Три точки — набирает.
«Ир. Приезжай завтра после работы ко мне. Поговорим нормально.»
Я приехала. Наташка налила мне чай — из нормального чайника, заварной, с мятой. Она знает, что я люблю с мятой.
— Рассказывай. Всё. С начала.
Я рассказала. Про чемодан. Про детскую. Про специи. Про разговор, который услышала.
Наташка молчала. Потом сказала:
— Ир, а квартира на ком?
— На Лёше. Ипотеку вместе платим, но оформлена на него.
— Первый взнос кто?
— Она говорит — они помогали. Ну, Галина Петровна. Сто тысяч дала. Остальное — мы копили.
— Сто тысяч из... скольки?
— Из восьмисот.
— То есть она дала восьмую часть и считает, что квартира — общая?
Я кивнула.
— А Лёша что?
— Лёша говорит «она мать». И «она помогала». И «давай не будем ссориться».
Наташка поставила кружку на стол. Аккуратно.
— Ир, я тебе скажу одну вещь, и ты не обижайся. Если ты сейчас промолчишь — через полгода ты будешь жить в собственной квартире как гостья. У тебя не будет ни комнаты, ни кухни, ни права голоса. А через год — тебе скажут «если тебе не нравится — уходи». И ты уйдёшь. С Дашкой. В никуда.
У меня защипало в носу.
— А что мне делать?
— Для начала — узнать свои права. У меня есть знакомая, юрист. Семейное право. Давай запишу тебя.
Юриста звали Елена Сергеевна. Маленький кабинет, третий этаж, рядом с поликлиникой. Пахло кофе и бумагой.
Я пришла в обеденный перерыв. Рассказала. Она слушала, записывала.
— Квартира куплена в браке?
— Да.
— Ипотека оформлена на мужа, но платите вместе?
— Да. У меня переводы есть, со счёта на счёт, каждый месяц.
— Это хорошо. Сохраняйте всё. Квартира, приобретённая в браке, — совместная собственность, даже если оформлена на одного супруга. Сто тысяч от свекрови — это подарок, и без нотариального оформления он ничего не меняет.
— А если она скажет, что это был не подарок, а вклад?
— Пусть доказывает. Расписка есть? Договор? Нет? Значит — подарок.
Я выдохнула. Впервые за две недели.
— И ещё, — сказала Елена Сергеевна. — Никто не может заставить вас жить с кем-то в вашей квартире. Если свекровь не собственник и не зарегистрирована — она гость. А гость живёт столько, сколько хозяева разрешают.
— А если муж разрешает, а я нет?
— Вы — равноправный собственник. Одного согласия недостаточно. Нужно обоих.
Я вышла на улицу. Шёл мелкий дождь. Осень. Листья прилипли к асфальту. Я стояла у крыльца и вдыхала этот сырой, холодный воздух — и мне было легко. Не радостно — легко. Как будто в груди расчистили что-то, что неделями давило.
Домой я пришла спокойная.
Галина Петровна жарила рыбу. Вся кухня была в дыму.
— Ирочка, я решила побаловать. Судак. Лёша с детства любит.
Судак лежал на моей сковородке — чугунной, которую я три года назад привезла из Тулы, с ярмарки. Единственная хорошая сковородка в доме.
— Спасибо, Галина Петровна.
— Да на здоровье! Слушай, а я тут подумала — может, шторы в детской поменяем? Эти жёлтенькие — ну, несерьёзно. Детская — она ж теперь не только детская, правильно? Можно что-нибудь поспокойнее. Бежевое.
— Это Дашкины шторы.
— Ну Дашка не будет против! Правда, Дашенька?
Дашка сидела на полу в коридоре, играла с пластилином.
— Мама, а мы когда домой пойдём?
Тишина.
— Дашенька, ты дома, — сказала Галина Петровна.
— Нет. Домой. В мою комнату.
Галина Петровна засмеялась. Но смех был натянутый.
— Маленькая ещё, не понимает.
Она всё понимает. Ей три года, и она всё понимает.
Я присела к Дашке.
— Скоро, зайка. Скоро всё будет как раньше.
Вечером Лёша сел рядом на кровать. Дашка уже спала между нами, разбросав руки.
— Ир, нам надо поговорить.
Началось.
— Мама предложила... ну, ты знаешь, у неё квартира стоит пустая. Если сдавать — тридцать тысяч. Нам бы не помешало. Ипотека, то-сё.
— Лёш, а где она будет жить, если квартиру сдаст?
— Ну... здесь. С нами. Она же и так здесь.
— А Дашка?
— Дашка с нами. Нормально же спит.
— Нормально? Она каждую ночь просыпается. Пинается. Ей нужна своя кровать, своя комната.
— Ну, подрастёт — разберёмся.
Опять «разберёмся». Опять «потом».
— Лёш, нет.
Он замолчал. Потом:
— Что — нет?
— Нет. Галина Петровна не будет жить здесь постоянно. У неё есть своя квартира. Трубы починят — она вернётся.
— Ир, она моя мать.
— Я знаю. А это — наша квартира. Наша с тобой. И наша дочь будет спать в своей комнате.
Он встал. Молча вышел. Я слышала, как он на кухне наливает воду. Потом — тишина. Сидел, наверное. Думал. Или не думал. С Лёшей не всегда поймёшь.
Утром Галина Петровна встретила меня в коридоре. Глаза красные.
— Ирочка, Лёша мне сказал. Ты, значит, против?
— Я не против вас, Галина Петровна. Я за то, чтобы у Даши была своя комната.
— Одна комната! Ты мне одну комнату жалеешь? Я столько лет вам помогала. Деньги давала, на свадьбу тратилась, Лёшу вырастила — одна, между прочим, одна! — а ты мне угол пожалела.
— Это не угол. Это детская.
— Да какая детская! Ребёнку три года, она и в коробке уснёт! А я — пожилой человек. Мне здоровье не позволяет одной жить.
— У вас есть квартира.
— Квартира! В которой трубы гнилые, соседи алкоголики и лифт не работает! Ты бы там пожила — посмотрела бы.
— Галина Петровна, давайте спокойно.
— Я спокойно! Это ты тут истерики закатываешь! Лёша, скажи ей!
Лёша стоял в дверях спальни. Дашка за его спиной моргала, только проснулась.
— Мам, давай не при ребёнке.
— А когда? Когда она меня на улицу выставит?
— Никто вас не выставляет, — сказала я. — Трубы починят — вернётесь домой. Как и договаривались.
Галина Петровна посмотрела на меня. Потом на Лёшу. Потом снова на меня.
— Вот, значит, как. Ладно. Запомню.
Она ушла в детскую. Закрыла дверь.
Дашка спросила:
— Мама, а чего бабушка кричала?
— Бабушка расстроилась, солнышко. Всё хорошо.
Ничего не хорошо.
На работе я позвонила в управляющую компанию. Узнала телефон мастера, который занимался ремонтом в квартире Галины Петровны. Он взял трубку с третьего раза.
— Алё, да, помню, Кузьмина, четырнадцатый дом. А что с ней?
— Как идёт ремонт?
— Какой ремонт? Мы неделю назад всё сделали. Трубу поменяли, кран поставили. Акт подписали. Там всё нормально давно.
У меня зазвенело в ушах.
— Подождите. Вы говорите — уже всё готово?
— Готово, конечно. Она сама принимала работу. Расписалась в акте, я вам скинуть могу, если надо.
— Скиньте. На вотсап. Пожалуйста.
Через пять минут на телефоне был акт. С подписью Галины Петровны. Дата — две недели назад. Две недели.
Она две недели жила у нас с готовой квартирой.
Руки не дрожали. Они были спокойные. Абсолютно спокойные. Как бывает, когда злость проходит какую-то точку и превращается во что-то другое. Холодное. Ясное.
Я написала Наташке: «Трубы починили две недели назад. Она врала.»
Наташка ответила одним словом: «Действуй.»
Я действовала.
На следующий день я съездила к Елене Сергеевне. Показала акт. Показала переписку с мастером.
— Что я могу сделать?
— Юридически — попросить её выехать. Она не зарегистрирована в вашей квартире, не является собственником. Вы имеете полное право.
— А если муж будет против?
— Тогда — сложнее. Но ваше право остаётся вашим правом. Регистрировать её без вашего согласия он не может. А жить в квартире без регистрации бесконечно — это нарушение.
Я вернулась домой. Дашку забрала из садика. Купили мороженое — фисташковое, она обожает.
Дома пахло пирогами. Галина Петровна пекла. Вся кухня в муке.
— Ирочка, а я пирожки сделала! С капустой и с яйцом. Лёшины любимые.
Она улыбалась. Широко. Щедро.
Я улыбнулась в ответ.
— Спасибо, Галина Петровна. Вкусно пахнет.
Два дня я молчала. Ждала.
Ждала, потому что хотела услышать ещё. Хотела понять — насколько глубоко.
И услышала.
В субботу Лёша поехал за продуктами. Дашка спала. Я была в ванной — стирала Дашкины колготки руками, потому что машинка была занята вещами Галины Петровны (она стирала при шестидесяти градусах, два цикла, «иначе не отстирывается»).
Галина Петровна разговаривала по телефону в детской. Дверь была прикрыта, но не закрыта.
— ...да, Люся, нормально всё. Обживаюсь. Нет, не уеду. Лёша — он мягкий, слава богу, в отца. Слушается. А эта — ну, кочевряжится пока, но куда она денется. Одна она кредит не потянет, а без квартиры — куда ей? С ребёнком-то. Кто её замуж возьмёт? Правильно.
Пауза. Она слушала Люсю.
— Нет, квартиру свою я уже сдала. С понедельника жильцы заезжают. Тридцатка в месяц, Люся! А тут — бесплатно живу. И Лёшу при себе держу. Умно? Умно.
Она засмеялась. Тихо, довольно.
Я стояла в ванной. Мокрые колготки в руке. Вода капала в раковину.
Она уже сдала квартиру. Жильцы — с понедельника. Она даже не собиралась уезжать. Никогда не собиралась.
И Лёша — знал ли он? Или нет?
Я вытерла руки. Повесила колготки. Вышла.
Галина Петровна услышала шаги. Голос в комнате оборвался.
— Ирочка? Ты что-то хотела?
— Нет, Галина Петровна. Ничего.
В воскресенье я всё подготовила.
Распечатала акт о завершении ремонта — на работе, на принтере, пока никого не было. Распечатала свои банковские выписки — переводы на ипотечный счёт, каждый месяц, три года подряд. Позвонила Елене Сергеевне — она сказала, что если нужно, готова подъехать для разговора. Не понадобится, но знать это было важно.
Записала в телефон — цитаты. «Кто её замуж возьмёт». «Одна кредит не потянет». «Бесплатно живу». «Квартиру сдала». Дата, время. Всё по минутам.
Наташка написала: «Ты как?»
«Нормально. Завтра.»
«Позвони, если что.»
Позвоню.
В понедельник я отпросилась с работы на час раньше. Забрала Дашку. Зашли в магазин — купили хлеб, молоко, бананы. Обычный вечер. Обычная дорога.
Дома были Лёша и Галина Петровна. На кухне. Чай, пирожки. Галина Петровна рассказывала что-то про подругу Люсю — ту самую.
— О, мои хорошие пришли! Дашенька, пирожок хочешь?
— Хочу!
Я сняла куртку. Разула Дашку. Отправила в комнату — мультики, полчаса.
— Мам, включи мне «Фиксиков»!
— Сейчас, зайка. Иди, я приду.
Включила «Фиксиков». Дашка устроилась на диване. Обняла зайца — плюшевого, лопоухого.
Я вернулась на кухню.
— Галина Петровна, Лёша. Нам надо поговорить.
Лёша поднял глаза. Что-то в моём голосе — он это уловил.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто — пора. Садитесь.
Галина Петровна нахмурилась. Но села. Она привыкла контролировать ситуацию. Пока не понимала, что ситуация уже не её.
Я положила на стол лист. Акт приёмки работ.
— Это что? — спросил Лёша.
— Это акт. Ремонт в квартире Галины Петровны закончен. Две недели назад. Подпись — вот, внизу. Галина Петровна, это ваша подпись?
Тишина.
Галина Петровна побледнела. Не сильно. Чуть-чуть. Но я увидела.
— Ну... да. Трубу-то заменили, но там ещё полы...
— Какие полы? Мастер сказал — объём работ: замена трубы, установка крана. Больше ничего. Всё готово. С четырнадцатого числа.
Лёша посмотрел на мать.
— Мам? Ты говорила — на месяц минимум.
— Лёша, ну ты же понимаешь, там столько всего нужно...
— Галина Петровна, — сказала я. — Вы в субботу разговаривали с Люсей. По телефону. В детской.
Она замерла.
— Я слышала. Не специально — дверь была открыта. Вы сказали, что уже сдали свою квартиру. Жильцы заезжают с понедельника. Тридцать тысяч в месяц. И что — цитирую — «бесплатно живу» и «Лёша мягкий, слушается».
Лёша побелел.
— Мам, это правда?
— Ты не так поняла! — Галина Петровна вскочила. — Ты всё перекрутила! Я с подругой говорила, мы просто обсуждали...
— «Кто её замуж возьмёт». Это тоже «обсуждали»? «Одна кредит не потянет». Это тоже — просто так?
— Я имела в виду...
— Что вы имели в виду, Галина Петровна? Что вы будете жить в нашей квартире бесплатно, свою сдавать, а я буду молчать? Потому что «куда я денусь с ребёнком»?
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Лёша! Скажи ей! Я твоя мать!
Лёша сидел. Смотрел в стол. Тёр переносицу — он всегда так делает, когда не знает, что делать.
— Мам, ты правда сдала квартиру?
— Ну а что мне, одной там сидеть? Я же говорила — тяжело одной! Я думала, мы семья! Я думала, вы меня примете!
— Мы вас приняли, — сказала я. — Временно. Пока ремонт. Вы нам соврали. И не один раз.
— Ирина!
— Галина Петровна. Я три года плачу ипотеку. Вот выписки — каждый месяц, моя зарплата, мой счёт. Эта квартира — наша с Лёшей. Общая. По закону. И я имею полное право решать, кто в ней живёт.
— Да что ты о себе возомнила? Я столько лет вам помогала, а вы мне комнату пожалели?
Вот она — та самая фраза. Я ждала её. Знала, что прозвучит.
— Галина Петровна, — я говорила тихо, ровно, и сама удивлялась, как спокойно звучит мой голос. — Вы помогли сто тысяч из восьмисот. Три года назад. Спасибо. Мы благодарны. Но это не даёт вам права занимать комнату моего ребёнка, врать нам про ремонт, сдавать свою квартиру за нашей спиной и обсуждать меня с подругами — «кто её замуж возьмёт».
Тишина.
Настоящая, звенящая тишина. Только «Фиксики» бубнили в комнате.
Галина Петровна схватилась за грудь.
— Мне плохо. Лёша, мне плохо. Сердце.
Лёша дёрнулся.
Я сказала:
— Воды налить?
Она посмотрела на меня. Поняла, что это не сработает. Руку убрала.
— Лёша, — сказала я. — Решать тебе. Но я скажу, как будет. Галина Петровна звонит жильцам и отменяет заселение. Возвращается в свою квартиру. Эта комната — Дашина. Была и будет.
— А если я не хочу? — Галина Петровна подняла подбородок. — Если я останусь?
— Вы не зарегистрированы здесь. Юридически — вы в гостях. Я могу вызвать участкового. Не хочу, но могу.
Она смотрела на Лёшу. Ждала.
Лёша молчал. Долго. Потёр переносицу. Потом сказал:
— Мам, Ира права.
Тихо сказал. Еле слышно. Но сказал.
— Ты... — Галина Петровна задохнулась. — Ты маму выгоняешь?
— Мам, никто тебя не выгоняет. У тебя есть квартира. Хорошая квартира. Мы будем приезжать. Помогать. Но жить ты будешь там.
Она встала. Стул скрипнул по полу.
— Вот, значит, как. Предали. Родного человека — предали. Чужую бабу выбрал, а мать — на улицу.
Она ушла в детскую. Хлопнула дверь.
Мы с Лёшей сидели на кухне. Пирожки остывали. Чайник щёлкнул — вскипел и выключился. Никто не встал его разливать.
— Ир, — сказал Лёша. — Прости.
— За что?
— За всё.
Я не ответила. Не потому что не хотела. Просто — не знала, что сказать. «Прощаю»? Рано. «Не прощаю»? Не то. Просто промолчала.
Галина Петровна собиралась два дня. Медленно, демонстративно. Каждую вещь складывала с вздохом. Каждый раз, проходя мимо кухни, говорила:
— Ну что, довольна?
Я не отвечала.
— Людям добро делаешь — они тебя взашей. Вот она, благодарность.
Я не отвечала.
Лёша вызвал такси. Отвёз чемодан в машину. Бордовый, с ремнями. То самое колёсико снова чиркнуло по плинтусу.
Галина Петровна обулась в коридоре. Посмотрела на меня — долго, тяжело.
— Ты ещё пожалеешь, Ирина.
— До свидания, Галина Петровна.
Дверь закрылась.
Щёлкнул замок.
Дашка вышла из комнаты. Заяц в руке.
— Мама, бабушка уехала?
— Уехала, зайка. Домой.
— А моя комната?
— Твоя. Идём, покажу.
Мы зашли в детскую. Раскладушки уже не было — Лёша утром вынес. Стоял комод, кроватка, коврик с жирафом. Шторы — жёлтые, Дашкины.
Пахло чужими духами. Теми, тяжёлыми, сладкими. Я открыла окно. Сентябрьский воздух — холодный, чистый — хлынул в комнату.
Дашка забралась в кроватку. Легла. Обняла зайца.
— Мама, хорошо.
— Хорошо, зайка.
Я села на пол, рядом с кроваткой. Спиной к стене. Коврик с жирафом был мягкий, ворсистый.
Тихо.
Часы на стене тикали. «Фиксики» давно закончились. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Обычный звук. Обычный вечер.
Лёша вернулся через час. Тихо вошёл. Постоял в коридоре. Потом сел рядом со мной на полу. Ничего не сказал.
Дашка уже спала.
Мы сидели в детской, на полу, рядом с кроваткой нашей дочери. За окном темнело. Сентябрь пах мокрыми листьями и дождём.
Я не знала, что будет дальше. С нами, с Лёшей, с Галиной Петровной. Она, конечно, позвонит. Завтра. Послезавтра. Скажет «вы меня бросили». Лёша будет мучиться. Я буду злиться. Дашка будет спрашивать — «мама, а бабушка приедет?».
Будет непросто.
Но сейчас — было тихо. Было хорошо.
Комната пахла свежим воздухом.
Дашкин заяц сполз с кроватки и упал на пол. Мягко, без звука. Я подняла. Положила обратно.
Маленькая жизнь. Маленькая комната. Маленькая победа.
Но — своя.