В информационном пространстве уже второй год сосуществуют две взаимоисключающие картины. С одной стороны, западные разведки и украинские чиновники регулярно озвучивают цифры потерь России, исчисляемые сотнями тысяч. С другой стороны, в самой России нет ни всеобщей мобилизации, ни видимого дефицита желающих подписать контракт. В Украине же, несмотря на заявления о «незначительных» потерях, мобилизация приобретает всё более жёсткие формы, а публичные данные о количестве «пойманных» военкомами исчисляются тысячами ежемесячно. Где же правда? Попробуем разобраться, рассматривая гипотетические сценарии, основанные на открытых данных, логистике комплектования армий и принципах ведения войны.
1. Природа цифр: что считается «потерями»
Первое, на что стоит обратить внимание, — это методика подсчёта. Когда мы слышим фразу «огромные потери», важно понимать, идёт ли речь о безвозвратных (убитые, пропавшие без вести, не подлежащие возвращению в строй) или о санитарных (раненые, контуженные, которые после лечения могут вернуться).
- Гипотетическая оценка для России: если ориентироваться на данные, которые публикуют западные разведки (например, британская или американская), то общие потери (убитыми и ранеными) действительно достигают нескольких сотен тысяч. Однако в этих сводках часто смешивают понятия. Высокое число раненых при развитой военной медицине (а эвакуация «200» и «300» в российской армии за годы СВО была существенно улучшена) позволяет возвращать в строй до 50–70% санитарных потерь. Таким образом, «огромные потери» могут означать высокий общий оборот личного состава, который перекрывается интенсивной ротацией контрактников и добровольцев.
- Гипотетическая оценка для Украины: украинская сторона традиционно заявляет о потерях в разы меньших, чем российские. Однако эксперты (в том числе из западных аналитических центров) отмечают, что если бы потери Украины действительно были «совсем малы», то необходимость в тотальной мобилизации и ужесточении законодательства (ограничение на выезд, вручение повесток на блокпостах) отсутствовала бы. Гипотетически, чтобы держать линию фронта протяжённостью более 1000 км при недостатке снарядов и ограниченности ресурсов, необходимо постоянное восполнение пехоты. Если мобилизация идёт тысячами в месяц, значит, ежемесячные потери (безвозвратные + санитарные) составляют сопоставимые или близкие цифры.
2. Парадокс мобилизации: деньги решают всё?
Ключевое различие в подходах — это система комплектования.
Россия сделала ставку на сверхконтракт и добровольчество. Объявленная частичная мобилизация (осень 2022 года) была единственной волной. Почему при «огромных потерях» нет новой волны?
- Финансовый фактор: Единовременные выплаты при заключении контракта (в среднем от 1 до 3 млн рублей в зависимости от региона) и ежемесячное довольствие (от 200 тыс. рублей и выше) сделали военную службу одним из самых высокооплачиваемых вариантов трудоустройства в регионах с невысокими доходами. Это создало устойчивый поток добровольцев. По оценкам российских властей, в 2023–2024 годах на контракт переходило больше людей, чем требовалось для восполнения «огромных» потерь.
- Демографическое окно: Россия обладает большим мобилизационным ресурсом. Если гипотетически предположить, что безвозвратные потери составляют десятки тысяч в месяц, то приток контрактников и добровольцев (до 20–30 тысяч в месяц по открытым данным) позволяет компенсировать их без объявления всеобщей мобилизации, которая несёт политические и экономические риски.
Украина находится в иной ситуации.
- Ограниченность ресурса: Даже при гипотетически меньших потерях, чем у противника, мобилизационный ресурс Украины значительно меньше (население ~30–35 млн на подконтрольной территории против ~140 млн в РФ). Для Украины критически важно сохранять паритет численности на фронте. Поэтому даже потери в 5–10 тысяч человек в месяц (безвозвратные) требуют жёсткой мобилизации, так как добровольческий ресурс исчерпан ещё в 2022 году.
- Экономика и демография: В отличие от России, Украина не может использовать финансовый рычаг в том же объёме из-за дефицита бюджета, который на 70–80% дотируется западными партнёрами. Выплаты военнослужащим там также высоки по местным меркам, но они не создают такого притока добровольцев, как в РФ, потому что война идёт на своей территории, а возможности для ротации и «тыловой» жизни ограничены.
3. Вопрос наёмников: чья армия «иностранная»?
В публичном поле активно обсуждается тема наёмников. В Украине действительно действуют иностранные подразделения (Интернациональный легион), а также присутствуют советники и специалисты из стран НАТО. Однако их количество, по разным оценкам, исчисляется несколькими тысячами. Это значимый, но не определяющий фактор в масштабах войны, где общая численность армий достигает сотен тысяч.
В российской армии роль «наёмников» фактически выполняет ЧВК «Вагнер» (до 2023 года) и многочисленные добровольческие батальоны, формируемые регионами. Однако с юридической точки зрения эти люди чаще всего оформляются как контрактники или добровольцы, а не классические наёмники (по статусу они приравнены к военнослужащим).
4. Где же правда гипотетически?
Правда, как это часто бывает в больших войнах, находится в балансе трёх факторов:
- Потери России объективно выше, чем у Украины наступательных фазах. Когда сторона штурмует укрепрайоны (как это делала Россия в 2023–2024 годах), её потери в живой силе и технике статистически выше, чем у обороняющейся стороны. Поэтому сообщения о «огромных» российских потерях имеют под собой основание.
- Мобилизации в России нет, потому что система «деньги + ротация» пока работает. Высокие выплаты и отсутствие перспектив в гражданской экономике для многих мужчин из регионов создают стабильный приток кадров. Пока этот поток перекрывает убыль, всеобщая мобилизация не требуется.
- Мобилизация в Украине жёсткая, даже если потери «малы», потому что перед Украиной стоит экзистенциальная задача: не допустить численного перевеса противника на ключевых участках. При значительно меньшем населении любая нехватка личного состава оборачивается прорывом фронта. Кроме того, в отличие от России, Украина не может позволить себе держать большое количество военнослужащих в тылу или на ротации годами — система требует постоянного присутствия военных.
Итоговая гипотетическая картина
Если попытаться свести данные из открытых источников (оценки разведок США, Великобритании, данные OSINT-проектов) и экстраполировать их на систему мобилизации, то получается следующая гипотетическая модель:
- Россия: безвозвратные потери (убитые) могут составлять от 30 до 50 тысяч человек в год в зависимости от интенсивности боёв. Общие потери (с учётом раненых) — в 3–4 раза выше. Такие масштабы перекрываются за счёт ежегодного набора контрактников и добровольцев (200–300 тысяч человек), что позволяет не объявлять новую мобилизацию.
- Украина: безвозвратные потери, по различным гипотетическим оценкам (включая утечки данных), могут быть сопоставимы с российскими или немного ниже в периоды статичной обороны, но выше в периоды активных контрнаступлений. Однако из-за меньшей численности населения и исчерпания добровольческого резерва каждая тысяча потерь требует принудительного пополнения. Отсюда — жёсткие меры мобилизации, которые видны невооружённым глазом.
Правда в том, что обе стороны несут тяжёлые потери. Разница в восприятии формируется за счёт того, что одна сторона (Россия) компенсирует их экономическими стимулами и демографическим запасом прочности, а другая (Украина) — административным ресурсом и внешней поддержкой. Называть потери одной из сторон «огромными», а другой — «незначительными» можно только в рамках политической пропаганды. С военной точки зрения, если бы потери Украины были «совсем малы», необходимость в тотальной мобилизации отпала бы сама собой. Если бы потери России были «критически огромны», она не смогла бы удерживать инициативу на фронте, а поток контрактников иссяк бы.
Гипотетически наиболее близка к истине позиция, согласно которой реальные цифры потерь с обеих сторон сопоставимы по порядку величин, а методы комплектования армий отражают разницу в ресурсах и политических решениях руководства стран.