Бабушка возилась на кухне, когда я влетела туда с огромными глазами, сжимая в ладошках крошечный черный комочек.
— Бабушка! Смотри! Он упал из гнезда, я нашла его во дворе!
— Ох, Господи, — всплеснула руками бабушка, вытирая фартук. — Да это же вороненок… совсем малец. Несчастный ты какой, весь дрожишь.
Она осторожно взяла птенца, завернула в старую тряпицу и покачала головой:
— Ну что ж, раз принесла — будем выхаживать. Вырастим, выкормим, а как научится летать — выпустим на волю. Только, чур, не привязываться к нему сильно.
Я закивала, но разве можно было не привязаться к этому шальному чуду? Вороненок быстро освоился. Больше всего ему полюбилась наша большая светлая кухня, которая была заодно и прихожей. А в углу прихожей, прислоненное к стене, стояло старинное двухметровое зеркало в тяжелой раме. Стекло кое-где тронула древняя чернота, но для вороненка это было лучшее развлечение.
— Гляди-ка, любуется собой! — смеялась бабушка, глядя, как птенец сутками кивает своему отражению, расхаживая перед зеркалом, как маленький генерал.
Но время шло, вороненок подрос, и я стала замечать странность. Он больше не подлетал к зеркалу с радостью. Наоборот, обходил его по широкой дуге. А если случайно задерживался, начинал дико каркать и с шумом удирал, скрежеща когтями по паркету.
Однажды вечером я спросила:
— Ба, а чего это он зеркала боится? Раньше же нравилось.
Бабушка нахмурилась, вгляделась в мутноватую глубину стекла, пожала плечами:
— Не знаю, милая. Я ничего там такого не вижу. Может, чудит просто?
Но та ночь перевернула всё.
Меня разбудил не просто крик. Это был ужас. Вороненок не каркал — он орал, шипел, как дикая кошка. Мы с бабушкой одновременно влетели на кухню.
В воздухе кружились перья. Крупные маховые перья с хвоста лежали возле зеркала, а сам вороненок забился в угол. Глаза его были выпучены от животного страха, клюв щелкал, и из горла вырывалось шипение, направленное на пустоту перед собой.
— Бабушка, что с ним?! — закричала я, пытаясь подойти.
— Стой! — голос бабушки прозвучал резко, как удар хлыста. Она схватила меня за плечо и отодвинула назад. — Стой там.
Она подошла к ворону, тот клевался, не давался, но она всё же взяла его на руки и передала мне:
— Неси в комнату. Быстро. И не выходи.
Я унесла птицу, но сама, подчиняясь детскому любопытству, осталась в коридоре, наблюдая из-за угла.
Бабушка подошла к зеркалу. Сначала она смотрела на него с недоумением. Потом лицо её изменилось. Оно побледнело, глаза расширились, и она отшатнулась, словно от удара. Она перекрестилась мелко-мелко, схватила со стула скатерть и, дрожащими руками набрасывая её на раму, выкрикнула в пустоту:
— Не смей! Не смей трогать дитя! Уйди прочь, откуда пришло!
Затем она выпрямилась, увидела меня и рявкнула так, что я подпрыгнула:
— Марш в постель! Сию же минуту!
Я убежала, но уснуть не могла. Сквозь тонкую дверь я слышала, как бабушка кого-то вызывает по телефону. Потом пришли мужчины. Я слышала глухие голоса, шаги, тяжелое дыхание. А потом — тишину.
Утром зеркала не было.
— Ба, а где зеркало?
— Дядя пришел, унес в другой дом, — ответила бабушка, не глядя на меня.
— А почему? Что там было?
— Не приставай. Сказано, унес — значит, унес. Нечего на ночь глядя в старые стекла смотреться.
Вороненок после той ночи успокоился. Окреп, научился летать, и бабушка выпустила его. На подоконнике еще долго стояла коробочка с угощением, и он иногда прилетал, стучал клювом в стекло.
Прошло пятнадцать лет. Я уже выросла, но та история не выходила из головы. И однажды, сидя на кухне за чаем, я спросила снова, уже настойчиво:
— Бабушка. Что ты тогда увидела в том зеркале?
Она долго молчала, перебирая край скатерти. Потом тяжело вздохнула и сказала тихо:
— Когда я подошла к нему… оно было матовое. Мутное. Не отражало ни меня, ни кухни. А внутри… внутри будто белый туман клубился. Дым. И чудилось мне, что из того тумана на меня смотрят… недобрым взглядом. Мне стало так жутко, что я не дожидалась утра. Позвонила сыну, чтобы забрал эту проклятую вещь.
Она помолчала и добавила:
— А вороненок… он ведь раньше нас почуял. Звери всегда видят то, перед чем мы глаза закрываем. Хорошо, что он тогда так орал. Отвела тогда беду.
---
А сегодня я вспомнила эту историю не случайно. Сейчас особенный день — День Зеркала и Тишины. Говорят, сегодня убывающая Луна стирает лишнее, и всё тайное стремится проявиться.
Я зажгла свечу, глядя на огонек, и прошептала те слова, которые когда-то давно, возможно, помогли бы нам с бабушкой:
«Луна убывает — всё ненужное уносит.
Пусть уйдёт то, что мешает,
Пусть очистится всё, что страдает.
Во имя света — да будет так!»
И стало спокойно на душе. Как будто старый туман наконец рассеялся.