— Только, ради бога, не говори, что она снова с нами, — простонал Антон, даже не оборачиваясь на дверной звонок. Он просто знал. Знал по липкому чувству обреченности, которое разливалось по квартире каждую пятницу.
— Это твоя мама, — трагическим шепотом произнесла Света, выглядывая в глазок. — И она… она с вещами.
— С вещами? — Антон Анатольевич подскочил, как ужаленный. — Какими вещами? У нее от роду одна вещь — это пакет с фуфайкой, который она забыла у нас в марте!
Звонок повторился. На этот раз длинно, нагло и с чувством.
— Толян, открывай, че ты там, рожаешь? — донеслось из-за двери низкое, прокуренное контральто. — Оглох, что ли? Или Светка твоя бзик дала?
Света закатила глаза, мысленно пересчитывая от одного до десяти, а потом сразу до ста. Она открыла дверь.
На пороге стояла Людмила Аркадьевна. Это был величественный памятник самой себе. Платье в крупный горох сидело на ней так, словно было надето в кромешной тьме и во время урагана. В руке она держала пластиковый пакет, из которого выглядывала бутылка «Портвейна 777» и, судя по конфигурации, килька в томате. За спиной, словно верный оруженосец, переминался с ноги на ногу сосед дядя Гриша из 45-й квартиры, таща на плече здоровенный баул на колесиках, из которого торчал край ватного одеяла.
— Здрасьте, молодым, — Людмила Аркадьевна величественно кивнула Свете, чуть не потеряв равновесие. — Принимайте гостя с периферии.
— Мама, — начал Антон, выходя в коридор с лицом человека, которому только что сообщили, что его машину эвакуировали, а зарплату перевели мошенникам. — А что это за… логистика? Мы же договаривались, что ты приедешь на следующей неделе. И мы же говорили — без Гриши.
— Это не Гриша, — обиженно сказал дядя Гриша, отдуваясь. — Это я, носильщик. Я теперь официально, по просьбе трудящейся. Люда, ну я пошел? А то у меня котлеты на сковородке воют.
— Иди, иди, Гриша, — махнула рукой свекровь, проходя в квартиру и с хрустом наступая на забытый детский кубик. — Мужчинам тут делать нечего, сейчас бабские разборки начнутся.
— Мам, какие разборки? — Антон попытался взять баул, но чуть не надорвал пупок. — Ты что, переезжаешь? У тебя что, хату снесли?
— Дурак ты, Толян, — Людмила Аркадьевна проследовала на кухню, по пути скинув туфли. Туфли, кстати, были одна бежевая, другая бордовая, обе на огромной платформе. — Хата на месте. Но там ремонт.
— Ремонт? — Света подавилась воздухом. — У вас? Вы же полгода назад говорили, что меняете люстру!
— Вот! — свекровь подняла палец к потолку, прищурив один глаз. — Люстру и меняем. А пока меняют, в квартире находиться невозможно. Там теперь такие мужики работают… культурные, но пьют страшно. Я ж не могу смотреть на это безобразие, у меня сердце слабое. Я лучше к вам, в семью, в лоно.
— Мама, а где эти мужики? — Антон подозрительно осмотрел баул. — Я ни одного строителя в твоем дворе не видел.
— В том-то и дело, что внутри! — Людмила Аркадьевна торжествующе открыла пакет, извлекла портвейн и, не глядя, по-снайперски точным движением налила себе в кружку с надписью «Лучший дед в мире». — Они там люстру к потолку прикручивают. Четвертый день. Я им мешаю, нервничаю. А у вас тут тихо, спокойно… — она с наслаждением отхлебнула, поморщилась и покосилась на Свету. — Относительно спокойно.
— Людмила Аркадьевна, — Света сложила руки на груди, — мы рады вам, правда. Но у нас завтра родительское собрание, у Максима контрольная, и я вообще-то…
— Родительское собрание? — свекровь аж поперхнулась. — Ой, не надо мне про собрания. Я, когда Толян в школе учился, я эти собрания… я там такого понарассказывала, что директор потом три года в глаза мне боялся смотреть. А контрольные — это ерунда. Математику я и сама подтяну. Внуку помогу.
Антон тихо сполз по стене в коридоре.
— Мам, ты не помнишь таблицу умножения. Ты вчера по телефону сказала, что шестью восемь будет «сорок восемь, а шо?».
— А что не так? — искренне удивилась Людмила Аркадьевна. — Сорок восемь. А если с помидорами, то вообще пятьдесят. И вообще, не мешай старшим. Лучше расскажи, почему у тебя в холодильнике три яйца и просроченный кефир? Ты чем ребенка кормишь? Коммунизмом?
Света открыла рот, чтобы выдать тираду, достойную Цицерона, но свекровь уже раздавала указания:
— Так. Толян, дуй в магазин. Курицу возьми. Нет, лучше гуся. Я чувствую, душа требует гуся с яблоками. Света, давай сюда, резать салат. А я пока… — она понизила голос до шепота, который был слышен, наверное, в соседнем подъезде, — я за детьми послежу. А то мало ли.
— Мама, Максиму двенадцать лет. Он в своей комнате делает уроки. Ему не нужна нянька, — Антон уже обреченно завязывал шнурки.
— Уроки — это важно, — кивнула Людмила Аркадьевна, подливая себе еще. — Но сейчас у детей другие опасности. Интернет, экстрасенсы всякие, телефонное мошенничество. А я сейчас в тему. Я вчера «Поле Чудес» смотрела, знаешь, сколько там Якубович развел? У меня глаз наметанный.
Света и Антон переглянулись. Света беззвучно показала жестом «отсеки», Антон покачал головой и вышел за гусем.
Дальше — больше.
Через час в квартире стоял аромат жареного лука и какой-то химии. Людмила Аркадьевна решила, что раз гусь «томится», нужно срочно навести порядок в «историческом центре», то есть в гостиной.
— Света, а это что за уроды? — свекровь ткнула пальцем в семейную фотографию на стене.
— Это мы с Антоном в Париже, — процедила Света. — У Эйфелевой башни.
— А-а-а, — протянула Людмила Аркадьевна, поправляя съехавший набок парик. — А я думала, это вы у нас в ЖЭКе, на фоне свалки. Ну, Париж — он и есть Париж. Я вон в Париж-то в девяносто первом тоже чуть не попала. Мне знакомый фарцовщик предлагал… Но я сказала: «Сережа, мне и в Раменском хорошо». Кстати, — она подозрительно прищурилась, — а почему у тебя на полке только мои фотографии в рамках нет? Где мать? Где уважение к корням?
— Людмила Аркадьевна, на этой полке книги, — устало ответила Света. — Фотографии — в альбомах.
— В альбомах! — свекровь картинно схватилась за сердце. — Знала бы я, что меня задвинут в альбомы, как какую-то старую стенгазету, я бы… — она запнулась, потому что в этот момент из кухни раздался звук, похожий на взрыв небольшого реактивного снаряда.
Это гусь, за которым они не уследили, выстрелил жиром из рукава прямо в вытяжку.
— Спасите! — заорал Антон, выбегая из кухни с полотенцем в руках. — Он весь горит!
— Не ори, олух! — рявкнула Людмила Аркадьевна, с неожиданной трезвостью и ловкостью влетая на кухню. — Это не горит, это карамелизация! Сейчас я его…
Она схватила сковородку. Гусь, скользкий и наглый, выскользнул из рук, шлепнулся на пол и весело покатился по линолеуму, оставляя за собой маслянистый след.
— Жив! — констатировала свекровь, поймав птицу ногой. — Бегать будет. А значит, мясо будет мягким. Света, давай сюда половник, будем его реанимировать!
Пришла Света. Влетел Максим, который на шум выскочил из комнаты с наушниками. Гуся водворили обратно в утятницу, обложили яблоками и залили чем-то, что Людмила Аркадьевна назвала «секретным соусом», а пахло это как обычный столовый уксус, разбавленный надеждой.
Кульминация наступила за ужином. Гусь, вопреки всему, получился съедобным, даже вкусным. Свекровь, выпившая уже достаточно для того, чтобы считать уксус за коньяк, сидела во главе стола, подперев щеку рукой, и смотрела на внука с умилением.
— Максимка, — проворковала она. — А ты в кого такой красивый? В меня, наверное. В деда — дурака.
— Ба, я в папу, — буркнул Максим, пытаясь незаметно спихнуть салат с оливками, которые он ненавидел.
— В папу? — Людмила Аркадьевна возмущенно крякнула. — В папу — это в того балбеса, который гуся уронил? Нет, ты в меня. У меня, знаешь, какой темперамент был в молодости? Меня один раз из вытрезвителя милиционер на руках выносил. И не потому, что я не шла, а потому что уважал. Сказал: «Людмила, вы женщина-огонь».
— Мама, давайте есть, — взмолился Антон.
— Есть? — свекровь вдруг посмотрела на него влажными глазами. — Я ем, сынок, я ем. Горе свое заедаю. Живу я у вас, в лоне, а вы… вы меня, как врага народа, прячете. Фотографии в альбомы, гуся на пол…
— Мама, мы никого не прячем, — начал Антон, но Света неожиданно его перебила.
— Людмила Аркадьевна, — сказала Света, и в ее голосе зазвучал металл, который Антон слышал только в день их свадьбы, когда она обещала его убить, если он опоздает в ЗАГС. — Вы правы. Я исправлюсь. Вот прямо сейчас.
Она встала, вышла в коридор и через минуту вернулась. В руках у нее была большая деревянная рамка.
— Ой, — выдохнула Людмила Аркадьевна, приподнимаясь. — Это что? Это ж я! Где ты это взяла?
В рамке была фотография. Снимок был старый, пожелтевший. На нем молодая, улыбающаяся Людмила Аркадьевна стояла с огромным букетом астр на фоне… дачного туалета. Но лицо у нее было такое счастливое и задорное, что, глядя на это, невозможно было не улыбнуться.
— Это ваша лучшая фотография, — сказала Света, вешая рамку на самое видное место — прямо над столом, рядом с сервантом. — Я ее специально для вас держала.
Людмила Аркадьевна моргнула. Пару раз. Потом достала из-за пазухи кружевной платочек и громко, по-бабьи высморкалась.
— Ну, Светка, — сказала она осипшим голосом. — Ну, стерва. Растрогала старую перечницу. Ладно. Убедила. Завтра я уезжаю.
— Куда? — испугался Антон.
— К себе. — свекровь допила компот, думая, что это вино, и довольно крякнула. — К мужикам этим, к люстре. А то ведь учуют, что я в тепле и заботе, совсем распоясаются. Да и вам тут… — она кивнула на рамку, — с моей мордой над столом, виднее будет, по кому хлеб-соль солить.
Она встала, пошатываясь, подошла к Свете и чмокнула ее в щеку. От нее пахло гусем, портвейном и чем-то цветочным.
— Ты, главное, Толяну мозги не промывай. Он у меня хоть и гусяроня, но мужик правильный. А я… я завтра сама уйду. Гришу попрошу. У него котлеты, поди, уже окаменели без меня.
В ту ночь Людмила Аркадьевна уснула прямо в гостиной на диване, обняв баул с одеялом и периодически всхрапывая так, что люстра в зале мелко подрагивала. Антон сидел на кухне и молча пил чай. Света подошла, обняла его за плечи.
— Ну что, — спросила она. — Будешь завтра гуся доедать?
— Буду, — устало кивнул Антон. — И маме с собой дадим. Люстру-то ей и правда надо поменять.
А на стене, над столом, в деревянной рамке, молодая Людмила Аркадьевна сияла своей улыбкой, глядя на эту странную, шумную и такую родную семейную жизнь. И, кажется, даже кивала одобрительно.