Свекровь позвонила в среду, в половине восьмого утра. Я ещё зубы не почистила, стояла в ванной, смотрела на себя в зеркало, и тут телефон.
— Маринка, я тут подумала. В этом году надо бы ещё два ряда картошки добавить. А то в прошлом году не хватило до февраля даже.
Я молчала секунд пять.
— Галина Иннокентьевна, доброе утро.
— Ну доброе, доброе. Ты слышала, что я сказала? Два ряда. И кабачков побольше. Лёшка любит кабачковую икру, ты же знаешь.
Лёшка, мой муж, кабачковую икру ел раз в год, на Новый год, и то потому что она стояла на столе рядом с селёдкой. Но спорить с Галиной Иннокентьевной по телефону утром в среду я не стала. Сказала «хорошо, поговорим» и положила трубку.
Вот с этого, собственно, всё и началось.
Нет, вру. Началось это лет семь назад, когда мы с Лёшей купили дачу. Шесть соток в Кузнецово, сорок минут от города, если без пробок. Домик щитовой, участок запущенный, забор кривой. Мы брали для отдыха: шашлыки, качели детям, может, пару грядок с зеленью. Лёша тогда ещё говорил: «Марин, представь, будем сидеть в субботу вечером, комары, звёзды, тишина». Красиво звучало.
Но свекровь услышала слово «дача» и всё. Через неделю она уже привезла рассаду помидоров в двух коробках из-под бананов. Потом приехал Лёшин брат Серёжа с женой Наташей, привёз три мешка картошки на посадку. Потом свекровь сказала, что у неё есть семена огурцов, «проверенные, от тёти Зины, не чета магазинным». И понеслось.
К третьему лету наша дача для отдыха превратилась в колхоз имени Галины Иннокентьевны.
Грядки занимали весь участок. Картошка, помидоры, огурцы, перцы, морковь, свёкла, кабачки, тыквы, укроп, петрушка, лук, чеснок. Свекровь ещё хотела клубнику, но я сказала, что места нет. Она обиделась и две недели разговаривала со мной через Лёшу.
И вот что интересно. Сажали всё это мы с Лёшей. Поливали мы. Пололи мы. Ну, почти в основном я, потому что Лёша работает пять дней в неделю, приезжает на дачу в субботу к обеду, уставший, и его хватает на то, чтобы покосить траву у забора и пожарить мясо. Я не в претензии к нему, он правда пашет. Он электрик на заводе, смены по двенадцать часов бывают.
Но вот родня. Родня у нас замечательная. Свекровь живёт в городе, на пятом этаже, лифта нет, коленки болят. На дачу она приезжает два-три раза за лето, ходит между грядками, трогает листья, говорит: «Маринка, а чего помидоры такие бледные? Ты чем подкармливаешь?» Или: «Огурцы надо было раньше высаживать, я же говорила». Говорила она в апреле, когда земля ещё мёрзлая была, но это неважно.
Серёжа с Наташей приезжают на шашлыки. Именно на шашлыки. Привозят мясо, квас, иногда арбуз. Сидят в беседке, едят, пьют, смеются. Серёжа один раз помог мне перетащить мешок с землёй, и потом полгода вспоминал об этом. Наташа на грядки не заходит из принципа, у неё сделаны ногти. Я не шучу. Она всерьёз так и сказала: «Марин, ну ты же понимаешь, я с такими ногтями в землю не полезу». Ногти у неё красивые, я признаю.
Урожай при этом делится на всех. Это негласное правило, которое я не устанавливала. Свекровь забирает помидоры и огурцы. Серёжа с Наташей берут картошку, морковь и свёклу. Нам с Лёшей остаётся то, что осталось. В прошлом году я закатала двадцать четыре банки огурцов. Шестнадцать из них раздала. Сама делала, сама стояла в августе над кипящими кастрюлями, обожгла руку о крышку, до сих пор пятно осталось.
И вот эта среда. Звонок. Два ряда картошки.
Я поехала на работу, я бухгалтер в строительной фирме, сижу целый день за компьютером, спина болит, глаза сохнут. По дороге думала. Не о картошке даже, а вообще. Что у меня в прошлое лето каждые выходные были заняты. Каждые. Я вставала в субботу в шесть, ехала на дачу, полола, поливала, подвязывала, собирала, мариновала. В воскресенье всё заново. Дети, Настя и Димка, девять и двенадцать лет, всё лето просидели с планшетами на веранде, потому что мне было некогда с ними сходить на речку или хотя бы просто посидеть, почитать. Лёша тоже весь в мыле. Мы даже ни разу не пожарили шашлыки просто так, для себя. Всегда это было «к приезду» кого-то.
На обеде я позвонила Лёше.
— Лёш, твоя мама хочет два ряда картошки добавить.
— Ну, мама знает лучше, у неё опыт, — он жевал что-то, видимо бутерброд.
— Лёш. Кто будет это сажать?
— Ну мы, кто. Мы же всегда сажаем.
— Мы. Ты говоришь «мы», но тяпку в руках последний раз держала я.
Он замолчал. Потом сказал:
— Марин, ну не начинай.
Я ненавижу это «не начинай». Как будто я каждый день устраиваю скандалы на пустом месте. Я вообще-то терпеливая. Семь лет терпела.
— Я не начинаю. Я задаю конкретный вопрос. Кто будет полоть два дополнительных ряда картошки?
— Ладно, вечером поговорим.
Вечером он пришёл, сел ужинать, я ему налила супа, села рядом за стол. Настя делала уроки в комнате, Димка смотрел фильм в наушниках.
— Лёш, я серьёзно. Я в этом году не хочу огород.
Он ложку опустил.
— Совсем?
— Совсем в прежнем объёме. Я готова оставить две грядки: зелень и помидоры. Всё остальное, картошку, огурцы, морковь, нет. Не буду.
— А мама?
— А мама пусть покупает на рынке. Или пусть приезжает и сажает сама.
Он смотрел на меня так, как будто я сказала, что ухожу в монастырь.
— Марин, ты же знаешь, у неё коленки…
— Знаю. А у меня спина. И руки. И лето, которое я хочу провести с детьми, а не на карачках между рядами.
Он доел суп молча. Потом сказал: «Я поговорю с мамой». Я знала, к чему это приведёт. Он скажет ей что-то невнятное, она расстроится, позвонит мне, и я опять окажусь виноватой.
Поэтому я сделала по-другому. В субботу собрала семейный обед. Позвала свекровь, Серёжу с Наташей. Наготовила, кстати: курица в духовке, салат оливье, пирог с капустой. Накрыла стол красиво, даже салфетки тканевые достала, которые нам дарили на свадьбу.
Все сели, поели, попили чай. Свекровь похвалила пирог, это бывает нечасто. Серёжа рассказывал про ремонт в ванной, Наташа показывала фотки какого-то отеля в Турции, куда они собирались в июне. В июне, когда я обычно высаживаю рассаду и первый раз окучиваю картошку.
Когда убрали тарелки, я сказала:
— Подождите, у меня есть разговор.
Все притихли. Лёша посмотрел на меня с таким лицом, как будто хотел сказать «может, не надо», но не сказал.
— Насчёт дачи. Я семь лет сажаю, пропалываю, поливаю, собираю и закатываю. Одна. Лёша помогает, когда может, но в основном это моя работа. Урожай делим на всех, и я не жалуюсь, мне не жалко. Но я устала. Физически от всего этого.
Свекровь уже открыла рот, но я продолжила, спокойно, как на планёрке:
— Поэтому в этом году я сажаю две грядки зелени и одну помидоров. Для нас. Кто хочет картошку, огурцы и остальное, может приехать и посадить сам. Я покажу, где что, дам инструмент. Или можно скинуться и нанять кого-то. Или покупать овощи на рынке. Килограмм картошки стоит тридцать рублей, килограмм огурцов летом пятьдесят. Ну это не какие-то тысячи.
Тишина.
Свекровь сидела с прямой спиной, губы поджала. Серёжа смотрел в стол. Наташа крутила кольцо на пальце.
Первой заговорила свекровь.
— Маринка, ты что, серьёзно? Мы же всегда со своим огородом жили. Мы ж не бездельники какие-то, чтоб на рынке покупать.
— Галина Иннокентьевна, «мы» со своим огородом не жили. Я жила. Вы приезжали три раза за лето.
Лёша кашлянул. Свекровь покраснела.
— Я бы и чаще приезжала, если б коленки позволяли!
— Я понимаю, что коленки. Я же не обвиняю вас. Я просто говорю, что больше не тяну одна.
Серёжа поднял голову:
— Марин, ну а мы-то что можем? Мы же работаем оба.
— Серёж, я тоже работаю. Пять дней в неделю, с девяти до шести.
Наташа вдруг тихо сказала:
— Ну, может, правда на рынке проще…
Свекровь повернулась к ней:
— Ты-то молчи, ты вообще ни разу грядку не видела.
Наташа замолчала. Серёжа вздохнул. Лёша сидел и тёр переносицу.
Потом свекровь встала и сказала:
— Ну что ж. Раз так, сложно, так.
И ушла в прихожую одеваться. Лёша за ней. Я слышала, как он в коридоре шептал: «Мам, ну подожди, ну не обижайся». Она что-то отвечала тихо, я не разобрала. Хлопнула дверь.
Серёжа с Наташей посидели ещё минут десять, допили чай. Серёжа сказал: «Ну ты это… не переживай, мать отойдёт». Наташа ничего не сказала, просто пожала мне руку на прощание. Странный жест, она раньше так не делала.
Вечером Лёша долго молчал. Потом сказал:
— Ты могла бы помягче.
— Лёш, я семь лет была мягче некуда.
— Мама обиделась.
— Я знаю. Мне жаль. Но я не отменю то, что сказала.
Он лёг спать спиной ко мне. Я лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стенкой Настя что-то бормочет во сне. И мне не было легко. Вот этого ощущения «ну вот, я сбросила груз» не пришло. Было муторно. Как будто я сломала что-то, что долго работало, пусть и криво, но работало.
Свекровь не звонила две недели. Потом позвонила Лёше, не мне, и разговаривала только про внуков: как Настя учится, как Димка, водите ли вы их куда-нибудь.
В мае я посадила свои три грядки. Укроп, петрушка, базилик, двенадцать кустов помидоров. Остальной участок Лёша просто скосил и оставил как газон. Купил детям батут за четыре тысячи на Авито, поставил на том месте, где раньше росла картошка.
Серёжа приезжал в июне, на шашлыки. Ходил по участку, смотрел. Сказал: «Пусто как-то». Я промолчала. Наташа загорала в шезлонге и выглядела довольной. Настя прыгала на батуте.
Свекровь приехала в июле. Первый раз за лето. Ходила по участку, трогала помидоры. Сказала: «Мелкие какие-то». Потом села в беседке, пила чай и смотрела, как Димка гоняет на велосипеде по дорожке, которая раньше была между грядками.
— Носится как бешеный, — сказала она.
— Ему нравится, — сказала я.
Помолчали.
— Маринка, а ты бы хоть огурцов пару кустов воткнула. Свои-то вкуснее.
Я хотела сказать что-то резкое. Но посмотрела на неё: сидит, щурится на солнце, обхватила кружку обеими руками, хотя жарко. Старая женщина, которая всю жизнь вкалывала на огородах и не понимает, как можно добровольно от этого отказаться. Для неё пустая земля — это как невымытая посуда. Неправильно.
— Может, в следующем году, — сказала я.
Она кивнула.
В августе я не закатывала ни одной банки. Вместо этого мы с Лёшей и детьми три раза ходили на речку. Настя научилась плавать без нарукавников. Димка поймал рыбу, маленькую, с ладонь, мы её отпустили обратно.
Картошку осенью я купила на рынке. Двадцать килограммов, шестьсот рублей. Свекровь об этом узнала и позвонила:
— Шестьсот рублей за картошку?!
— Да.
— За эти деньги можно было…
— Галина Иннокентьевна, можно. Но не нужно.
Она повздыхала и повесила трубку.
К зиме всё как-то утряслось. Не стало идеальным, нет. Свекровь всё ещё считает, что я лентяйка и испортила хорошую традицию. Серёжа иногда подкалывает: «Ну что, помещица, батраков не нашла?» Наташа однажды прислала мне ссылку на готовый набор для высоких грядок и написала: «Может, вместе попробуем в следующем году?» Я даже удивилась. Ничего ей не ответила, просто лайкнула сообщение.
Лёша привык. Не сразу, но привык. В сентябре мы сидели вечером на даче, дети уже спали, он пил морс, я чай. Тихо было.
— Знаешь, — сказал он. — Я и забыл, как тут хорошо, когда просто сидишь.
Я ничего не ответила. Просто сидела и смотрела, как темнеет. Комары кусали. Звёзды были. Тишина тоже была, как он когда-то обещал.