Соседка с третьего этажа позвонила в дверь в восемь вечера. Стояла на пороге с поджатыми губами, держала перед собой телефон – на экране запись, где Ричи воет. Я смотрел на экран, потом на неё, потом снова на экран. Валентина вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, встала рядом и ничего не сказала. Этого было достаточно.
За три года Ричи успел перессорить нас с половиной подъезда. Лаял на велосипеды, на пакеты, на тени от деревьев. Выл, когда мы уходили на работу, – долго, с надрывом, так что слышно было даже на улице.
Один раз разбудил весь этаж в половине четвёртого ночи – учуял кошку во дворе и поднял такой гвалт, что сосед снизу пришёл стучать кулаком в стену. Пришёл в трусах и с красными глазами. Я стоял в дверях и не знал, куда смотреть.
Покупал успокоительные капли, возил к ветеринару, брал с собой в отпуск – на дачу к тёще, где он немедленно облаял всех кур и перепугал козу. Ничего не помогало. Ричи был таким – тревожным, громким, неугомонным. Как будто внутри у него постоянно что-то случалось, о чём он не мог не сообщить.
После того как соседка ушла, мы долго молчали на кухне. Валентина поставила чайник, достала две кружки, потом поставила их обратно в шкаф.
Я смотрел в окно, где за стеклом качались голые ветки и горел одинокий фонарь. Ричи лежал у моих ног и дремал, подёргивая лапой во сне. Я подумал – интересно, что ему снится. Потом прогнал эту мысль.
– Надо что-то решать, – сказала Валентина. Не с упрёком. Просто устало – как говорят о вещах, которые давно уже ясны, но которые никак не получается сделать.
Я кивнул.
***
Утром я взял поводок. Ричи вскочил сразу – закрутился, запрыгал, ткнулся носом в ладонь. Он всегда так радовался прогулкам, что смотреть на это было неловко. Слишком много радости для существа, которому я не мог ничего объяснить.
Мы вышли за город. Я выбрал дорогу вдоль реки – там почти никто не ходил по будням. Осень уже забрала всё, что могла: листья, траву, свет. Небо висело низко, серое, без единого просвета.
Дорожка вдоль берега была разбита – видно, летом здесь ездили машины, и теперь глина замёрзла гребнями, острыми и неровными. Под сапогами она хрустела. Ричи бежал впереди, то и дело оглядывался, проверял, иду ли я следом. Хвост не останавливался ни на секунду.
Я думал о том, что скажу Валентине, когда вернусь один. Подбирал слова – и ни одно не подходило. Потом думал о Ричи – как он три года таскался за мной по квартире, ложился у двери ванной, пока я мылся, спал у кровати, а не на ней, потому что я сказал нельзя, и он запомнил.
Я думал об этом и сразу переключался на что-то другое – на грязь под ногами, на ворону, которая сидела на ветке и смотрела на нас, на запах прелых листьев и сырой земли.
Просто шёл. В воздухе пахло осенью и рекой. Ричи нашёл какую-то палку и нёс её с гордым видом, поглядывая на меня – ждал, что я скину поводок и начну с ним играть.
Я не скинул.
Было что-то невыносимое в том, как он нёс эту палку. В том, как оглядывался. В том, что он вообще ничего не понимал – просто шёл рядом, потому что я шёл. Потому что я был его человеком. Я остановился, он остановился. Я двинулся вперёд, он двинулся следом. Никаких вопросов, никаких сомнений.
Берег здесь шёл неровно – то пологий, заросший рогозом, то обрывистый, где земля срезана водой и уходит вниз почти отвесно. Я остановился у одного такого места.
Внизу вода была тёмная, непрозрачная, с медленными водоворотами у берега. Ричи подошёл, встал рядом, посмотрел вниз, потом на меня. Потом снова вниз. Я не знал, что он понял. Я сам не понимал, что делаю.
Простоял там минут десять. Ноги замёрзли. Ричи сел и прижался к моей ноге – не потому что просил ласки, просто потому что был рядом. Как всегда. Я посмотрел на него сверху вниз: мокрый нос, торчащие уши, хвост, который завилял, стоило мне взглянуть. Повернулся и пошёл дальше.
Прошёл ещё метров двести. Остановился. Постоял. Развернулся и пошёл обратно к тому же обрыву. Я уже и сам не понимал, чего хочу. Ноги несли сами, а голова была где-то в стороне от того, что происходило.
***
Не знаю, как это произошло. Берег здесь был подмыт снизу – я видел это, но всё равно подошёл слишком близко к краю. Нога ушла в пустоту. Я попытался шагнуть назад, но земля осыпалась под второй ногой, и я полетел – плечом ударился о глинистый откос, потом вошёл в воду боком.
Холод был такой, что перехватило дыхание. Не как летом прыгаешь в реку с разбегу – а как удар, после которого секунду не понимаешь, что произошло. Воздух вышел из лёгких сам.
Я начал грести, выталкивая себя наверх, но течение у берега оказалось сильнее, чем выглядело снаружи, и ноги – обе, одновременно, как назло – свело. Правую до щиколотки, левую от колена.
Я знаю это ощущение, бывало раньше в бассейне. Но там был бортик рядом, в метре. Здесь был только скользкий откос из глины, до которого я не мог дотянуться.
Пытался. Ногти скребли, пальцы соскальзывали. Вода несла вдоль берега. Я поднимал голову, хватал воздух, уходил вниз, снова поднимался. Руки работали, но без ног я только кружился – никуда не двигался, только тратил силы.
В голове было странно тихо. Ни паники, ни слов. Только одна короткая мысль, которая повторялась без остановки: это глупо. Нелепо. Не так.
Ричи прыгнул без лая. Я не слышал, как он разбежался. Просто вдруг он был в воде рядом – мокрый, тяжело дышащий, и тыкался мордой в моё плечо.
Я схватился за него рефлекторно, не думая – пальцы сжали шерсть на загривке. Ричи не дёрнулся, не попытался вырваться. Он плыл к берегу, и я держался, и меня потащило за ним – медленно, рывками, через водовороты.
Берег здесь оказался пологий – метрах в тридцати от того места, где я упал. Ричи нашёл его. Не знаю как. Я не знаю, что он понимал в тот момент и понимал ли вообще. Он просто плыл туда, где можно было выбраться, и тащил меня с собой.
Я выполз на берег и лёг. Лежал лицом вниз и дышал. Грязь под щекой была холодная и пахла тиной. Руки дрожали. Ричи встал рядом, отряхнулся – обдал меня веером брызг – потом лёг вплотную.
Тёплый, мокрый, тяжёлый. Дышал часто. Я чувствовал, как его бок поднимается и опускается рядом с моим плечом, и ничего не думал. Просто лежал и дышал вместе с ним. Небо над нами было серое. Ворона снова сидела на ветке – или другая, я не разобрал. Смотрела.
Я не знаю, сколько мы так пролежали. Облака над рекой двигались медленно. Где-то в камышах возилась птица. Я слышал, как течёт вода – монотонно, равнодушно, как будто ничего не произошло. Может, и правда ничего особенного. Упал. Выбрался. Бывает.
***
Домой шли долго. Я хромал – ноги отошли, но правая ещё подрагивала. Ричи шёл рядом, не забегал вперёд. Поводок провисал свободно между нами, и я держал его не потому что нужно было держать, а потому что он был у меня в руке и отпускать его я не хотел.
Валентина открыла дверь, посмотрела на меня – мокрого, в глине с ног до головы – потом на Ричи, такого же. Не спросила ничего. Отступила, пропуская нас обоих. Молча достала старые полотенца.
Поставила чайник. Ричи получил миску с тёплым бульоном – я никогда не видел, чтобы она его варила, но бульон был готов. Значит, варила с утра, пока я собирался. Я тогда не подумал об этом. Подумал только сейчас, стоя в коридоре с полотенцем в руках.
Вечером я сидел за столом, держал кружку с чаем, и Ричи лежал у моих ног. Я опустил руку вниз, и он не шелохнулся – только повернул морду и лизнул пальцы. Один раз. Коротко. И снова положил голову на лапы.
Валентина сидела напротив с книгой. Страницы не переворачивала.
Я так и не объяснил Валентине, что произошло у реки. Несколько раз начинал – вечером, за едой, когда она смотрела на меня чуть дольше, чем обычно, – и каждый раз молчал.
Слова были не те. Или их вообще не было. Она не спросила. Есть вещи, о которых не говорят – потому что всё уже сказано тем, что ты пришёл домой. И пришёл не один.
Ричи по-прежнему лает на велосипеды и тени от деревьев. Воет иногда по утрам, когда мы уходим. Сосед снизу стучит в потолок. Я выхожу на лестницу, извиняюсь, возвращаюсь.
И Ричи встречает меня у двери – крутится, прыгает, тычется носом в ладонь. Каждый раз одинаково. Как будто я уходил на год, а не на пять минут.
Иногда по вечерам я смотрю на него и думаю: он ведь не знал, что делал. Он просто не мог иначе. Может, в этом и есть всё, что нужно знать о собаках. И о некоторых людях тоже.
***
Когда писал эту историю, я старался максимально сгладить углы.
Потому что в жизни всё это выглядит жёстче. Гораздо жёстче. Но сам случай – реальный. И, если честно, на его фоне даже тургеневское «Муму» кажется просто невинным рассказом. Просто в книгах у всего есть объяснение. В этой истории я его не нашел.
Собаки не умеют предавать, в отличии от людей.
Они просто не знают, как это делается.
Как думаете – после такого можно жить по-старому?