В 1926 году к известному ленинградскому психиатру пришёл измождённый пациент, кости да кожа, руки трясутся, голос еле слышен. Он пожаловался, что не может есть, не может спать, тоска такая, что хоть в петлю. Доктор осмотрел его, выслушал и посоветовал:
— Батенька, читайте юмористические рассказы. Лучше всего Зощенко. Простовато, зато смешно. Он большой весельчак!
Пациент поднял на врача потухшие глаза.
— Доктор, я и есть Зощенко.
Самый смешной и самый читаемый писатель страны не мог проглотить ложку каши. Через тридцать лет ему и ложки-то не понадобятся, останутся только расстеленная на столе газетка да казённая пенсия, которую привезут за считаные дни до прощания.
Но читатель, надеюсь, простит мне отступление, потому что до литературы этот человек успел понюхать совсем другого пороха.
ый Когда в четырнадцатом году загрохотало на западных рубежах, студент-юрист Петербургского университета бросил зачётку и записался добровольцем. Ему не было и двадцати одного.
Через ускоренные четырёхмесячные курсы в Павловском училище вчерашний мальчик из небогатой дворянской семьи получил офицерские погоны и отправился в 16-й Мингрельский гренадерский полк.
Под Сморгонью, летом шестнадцатого, немцы выпустили на русские позиции смесь хлора и фосгена (бесцветная дрянь с запахом прелого сена, от которой трава желтела, а воробьи падали на лету).
Около четырёх тысяч наших бойцов попали под газ в ту ночь, сотни погибли. Зощенко ещё за два дня до атаки заметил подозрительные блиндажи за немецкими траншеями, отослал в штаб донесения, и за эту наблюдательность получил очередную награду.
К двадцати двум годам на его мундире висело четыре ордена, а пятый был объявлен в приказе, но вручить не успели, потому что грянула революция. В лёгких же навсегда поселился яд, который через сорок лет добьёт ему сердце.
Запомним эту деталь, читатель. Пять орденов, если считать так, как считал сам Зощенко. Они ещё всплывут в нашей истории, причём самым горьким образом.
С фронта он вернулся с испорченным сердцем и отравленными лёгкими, да ещё с предложением бежать во Францию (знакомая девушка из французской миссии даже выправила ему паспорт).
Любой бы задумался, но Зощенко отказался, а вместо парижских бульваров оказался в сыром подвале на Васильевском острове, с рашпилем и чужим растоптанным сапогом на коленях.
Тачал обувь, служил милиционером, разводил кур в Смоленской губернии и бегал агентом угрозыска.
Собственную молодость описал потом с беспощадной краткостью:
«Арестован 6 раз, приговорён к расправе 1 раз, ранен 3 раза, сводил счёты с жизнью 2 раза, били меня 3 раза».
Весёлого в этом бухгалтерском списке, мягко говоря, ни строчки.
Но именно в подвале, между подмётками и рашпилем, в нём дозревал писатель. В двадцать первом году Зощенко прибился к компании молодых петроградских сочинителей (называли себя «Серапионовыми братьями», и среди них были Каверин, Федин, Слонимский, все они потом станут классиками).
Через пару лет его уже печатали все журналы и газеты подряд. Тиражи не успевали за спросом, по радио крутили его рассказы в исполнении знаменитого артиста Хенкина, билеты на выступления разлетались быстрее театральных.
Поклонницы слали письма пачками, Маяковский посвятил стихам ехидные строки, Мандельштам сказал о его прозе:
«Вот у кого брюссельское кружево живёт!»
К середине тридцатых он стал, пожалуй, единственным литератором в стране, которого одинаково любили и грузчики на Лиговке, и профессора в Эрмитаже.
В тридцать девятом получил орден Трудового Красного Знамени.
Признаюсь, я долго не мог понять, как человек, от которого хохотала вся страна, мог при этом неделями отказываться от еды.
А дело было в тоске, грызшей Зощенко с юности, никуда она не делась, просто спряталась за обложками смешных книжек.
Он боялся бегущей воды, вздрагивал от грозы, мёрз даже летом.
Нобелевский лауреат Павлов приглашал его на свои «научные среды» при Академии наук, видя в нём пациента с редкостным (и для учёного крайне интересным) неврозом. Зощенко решил разобраться в собственной голове сам и к сорок третьему году закончил повесть «Перед восходом солнца», где с точностью копался в своих детских страхах.
Журнал «Октябрь» начал печатать, и тут же получил окрик сверху.
Шостакович вспоминал:
«Сталин пришёл в бешенство, он полагал, что в военное время нечего ковыряться в неврозах, когда народ истекает кровью».
Публикацию прихлопнули. Тучи сгустились, но гром ударил только через три года.
Четырнадцатого августа 1946-го вышло постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград». Интеллигенция ахнула не столько от содержания (к проработкам все привыкли), сколько от лексики, там говорилось о «нехороших людях в литературе».
Зощенко и Ахматова оказались главными мишенями кампании.
Жданов, выступая в Смольном перед писателями, обозвал Зощенко «бессовестным хулиганом» и «пошляком», а среди прочих обвинений звучало слово «трус».
Он назвал так боевого офицера, пережившего отравление газами под Сморгонью! Каверин написал об этом горько:
«Его надолго, на годы, для примера привязали на площади к позорному столбу и публично оплевали».
Думаете, что дальше последовало?
Его вычеркнули из Союза писателей, расторгли все договоры с издательствами и забрали рабочую продуктовую карточку.
Книги вымели из магазинов и библиотек. Телефон в квартире на канале Грибоедова замолк, бывшие приятели, завидев его на Невском, ныряли в подворотни.
Один из «серапионовых братьев» (Никитин, с которым начинали вместе) выступил на собрании против него. Устроиться хоть куда-нибудь было невозможно, фамилию Зощенко боялись вписывать даже в ведомость. Жену, кстати, тоже никуда не брали (фамилия-то та же).
Спасало сапожное ремесло, освоенное ещё в петроградском подвале, и редкие переводы без указания имени на обложке.
Читатель, может быть, держал в руках повести финского писателя Майю Лассилы «За спичками». Перевод там блестящий, а имени переводчика нигде нет.
В пятьдесят третьем Сталин ушёл из жизни, и для Зощенко блеснула надежда. Твардовский и Симонов добились его возвращения в Союз писателей, хотя приняли как «нового члена», будто прежних тридцати лет и не было.
Казалось бы, живи и работай, но в мае пятьдесят четвёртого в Ленинград приехала делегация английских студентов, и эта встреча стоила ему остатков жизни.
Молодые англичане, наслышанные о скандале сорок шестого года, потребовали от хозяев показать им «последнее пристанище Зощенко и Ахматовой».
Им ответили, что оба живы, и пригласили на встречу. Зощенко идти не хотел, но ему позвонили из Союза и велели явиться. Студент задал прямой вопрос, и вот тут всё решилось.
Ахматова (её сын Лев Гумилёв сидел в лагере, и она это помнила каждую секунду) встала и ответила ровно:
— С постановлением партии я согласна.
Зощенко тоже поднялся с места, помолчал и сказал, что с оскорблениями согласиться не может, что работал честно, а сатира его была направлена против мещанства.
Зал зааплодировал, но аплодировали только англичане. Шостакович потом вздохнёт:
«Бедный Михаил Михайлович, его благородство сыграло с ним плохую шутку».
Через месяц из Москвы нагрянуло литературное начальство. На собрании в Доме писателей от Зощенко требовали покаяния. Он вышел к трибуне, обвёл глазами зал и проговорил глухо:
— Сатирик должен быть морально чистым человеком, а я унижен, как последний сукин сын. Я больше чем устал. Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую имею.
Развернулся и зашагал к выходу. Больше его не печатали.
Последние четыре года он провёл на сестрорецкой даче почти безвыходно, в тисках панических атак, которые мучили его с молодости, а теперь стали непрерывными.
В пятьдесят пятом Михаил Михайлович подал документы на пенсию, но ему отказали. Подал снова, и снова отказ. Эта канитель тянулась три года. Он курил без остановки, почти ничего не ел.
Весной пятьдесят восьмого организм, подточенный за десятилетия, сдал окончательно, он перестал узнавать жену и сына, потерял речь.
В июле принесли бумагу, в которой было написано, что Зощенко назначена персональная пенсия республиканского значения, тысяча двести рублей в месяц.
Двадцать второго июля Зощенко не стало.
Место на Литераторских мостках (рядом с Тургеневым, Лесковым и Салтыковым-Щедриным) городские власти не дали. Его место в Сестрорецке, под соснами. Жданов лежит у Кремлёвской стены.
Но, вот ведь как бывает, читатель: к Жданову сегодня никто не ходит, а к Зощенко ходят.
Спасибо, что читаете!