Молодая оперная звезда Мария Баракова выступила в Москве
В Концертном зале имени Чайковского выступила с сольным концертом меццо-сопрано Мария Баракова. Молодая российская артистка в последние пять лет сделала головокружительную международную карьеру, отметившись на самых престижных сценах мира. Побывав на московском концерте, Константин Черкасов испугался за будущее этой карьеры.
Беда нашего времени — слишком быстрое возведение в ранг «звезд» певиц и певцов даровитых, талантливых, молодых, но порой не слишком осторожных — будь то в выборе репертуара или радикальных экспериментах с собственной внешностью. Вот Мария Баракова, ярко заявившая о себе в начале 2020-х: лауреатка первых премий конкурсов имени Чайковского и имени Глинки, меццо-сопрано контральтовой густоты, уникальной фактуры и неординарных вокальных возможностей, выпустившаяся в 2021 году из Молодежной оперной программы Большого театра с бонусом в виде дебюта на Исторической сцене, в новом спектакле Дмитрия Чернякова (Любава Буслаевна, «Садко» Римского-Корсакова). И впоследствии выступавшая в миланском «Ла Скала», нью-йоркской Метрополитен-опере, Баварской государственной опере в Мюнхене, на оперном фестивале в Пезаро и много где еще.
Поверить в то, что на данный момент певица звучит как лирическое сопрано средней выучки, трудно. Но реальность сурова. В первом отделении концерта, посвященном западноевропейской оперной классике — своеобразный крюк от Россини («Итальянка в Алжире», «Семирамида») к Доницетти («Фаворитка») через Сен-Санса («Самсон и Далила»),— на первый план вылезли слегка раскоординированные нынче регистры певицы. В результате то, что должно было — по крайней мере, по логике стиля бельканто — петься грудным регистром, ушло глубоко в «голову».
Намеченные, но не прозвученные толком контральтовые колоратуры в речитативе и каватине Арсака (Россини без куража — не Россини) только подготовили взыскательного слушателя к недоработанной большой сцене Леоноры де Гузман с сокращенной вдвое кабалеттой («Фаворитка» на итальянском вместо оригинального французского), к финалу которой исполнительница попросту перестала держать контроль над нотной строчкой. Спору нет — сцена действительно очень трудная, подходящая скорее сложносочиненному типу голоса вроде сопрано-фалькона, нежели каноническому меццо-сопрано, но зачем же тогда ее брать?
Притом ни внимательное отношение к дикции, ни общая музыкальность от Марии Бараковой не ушли: просто петь по-настоящему этот репертуар (россиниевский — изысканно-колоратурный, доницеттиевский — горячечно-романтический) ей, судя по всему, нечем.
Чуть лучше дело обстояло с русским репертуаром — в конце концов, в концертном варианте арии Леля («Снегурочка»), Любаши («Царская невеста»), Любавы («Садко») и Иоанны («Орлеанская дева») можно представить и в исполнении лирического голоса.
Главным же героем вечера стал Госоркестр имени Светланова под управлением Артема Абашева. Странное дело: один из лучших оперно-балетных дирижеров страны оказался нынче не у дел и без внятных художественных постов — и это при нынешнем-то кадровом голоде. Опустим некоторые погрешности во вступлениях к номерам (увертюра к «Царской невесте»), да и Россини, положим, не его идеальная специализация (сцены Изабеллы и Арcака по стилю были ближе к суховато-академически сыгранному Бетховену) — хотя все необходимые «кунштюки» вроде неслышных, но упругих пиццикато и формообразующих крещендо были выполнены.
Но вот графически вычерченная танцевальная «Вакханалия» из «Самсона и Далилы» Сен-Санса, как и последующий шлягер Далилы Mon coeur s'ouvre a ta voix из той же оперы, с подчеркнутыми округло-томными басами виолончелей и изысканно разливающимися пассажами арф, заставили пожалеть о нереализованной премьере Большого театра России: два года назад эту оперу вместе с дирижером должен был поставить Адольф Шапиро.
С русской же музыкой дело обстояло совсем хорошо — расчерченные акустические полотна Римского-Корсакова (не масло, но цветная гравюра) напоминали не столько о русском лубке, сколько о русском северном модерне: строгом, стильном, четком.
Сказочно-красочное (сюита из «Снегурочки»: вступление, пляска птиц, шествие Берендея, пляска скоморохов) Лукоморье Римского-Корсакова оказалось как будто прорежено бережным садовником и снабжено интертекстуальными сносками. К примеру, от шествия Берендея (1882) маэстро перекинул мостик к свадебному шествию Додона из «Золотого петушка» (1907), в пляске скоморохов слегка угадывались всполохи «Весны священной» Стравинского (1913; Римский-Корсаков — его учитель).
Собственно говоря, сопоставлением контрастов стал и сам концерт: эффектный имидж против серьезного отношения к делу. Мария Баракова выбрала первое. Артем Абашев — второе.
Константин Черкасов
Держите новости при себе. Присоединяйтесь к Telegram «Коммерсанта».