Телефонный звонок разорвал тишину квартиры в тот момент, когда Наташа как раз разливала по чашкам свежезаваренный ромашковый чай. Спокойный выходной, первый за последние две недели, рассыпался на осколки, едва она увидела имя на экране: «Лариса Александровна».
Она глубоко вздохнула, поставила чайник на стол и провела пальцем по экрану, не успев даже произнести положенное «алло».
— Наташа, у меня старшая дочка родила! — голос свекрови был настолько громким и пронзительным, что Наташа невольно отодвинула телефон от уха. В интонации Ларисы Александровны не было той трепетной радости, которая свойственна новой бабушке. В нём была сталь и какая-то хищная решимость. — С тебя сорок тысяч рублей! — рявкнула свекровь в трубку так, будто объявляла сумму долга за квартиру.
Наташа на секунду замерла, подавив желание ответить тем же тоном. Она прикрыла глаза, делая над собой усилие, и произнесла максимально мягко, стараясь погасить зарождающийся в груди пожар:
— Лариса Александровна, передайте Даше от меня мои поздравления! Это прекрасная новость, правда. Пусть малышка растёт здоровой.
В трубке повисла тяжёлая пауза. Наташа почти физически ощущала, как свекровь переваривает услышанное, пропуская его через фильтр своего раздражения. Поздравления ее не интересовали.
— А деньги ты когда переведёшь? — голос Ларисы Александровны стал вкрадчивым, но от этого ещё более угрожающим. В нём слышалось металлическое позвякивание.
Наташа взяла чашку с чаем, чтобы занять руки, которые начали предательски дрожать. Она сделала глоток. Обжигающе. Это помогло собраться.
— Лариса Александровна, — начала она ровно, стараясь, чтобы каждое слово звучало веско и спокойно, как у человека, который уверен в своей правоте, — но Борис уже перевел сестре деньги. Мы обсуждали это с ним. Это подарок от нас обоих, от нашей семьи.
В динамике что-то щелкнуло. Свекровь, видимо, откинулась на спинку стула, готовясь к атаке тяжелой артиллерии.
— Борис перевёл свои деньги! — отчеканила Лариса Александровна, разделяя каждое слово ледяным презрением. — Которые он заработал! А от себя ты лично ничего не перевела! Неужели тебе не стыдно, Наталья? Даша — твоя родственница, родила девочку, а ты сидишь там со своими ромашками и даже не почесалась!
Наташа почувствовала, как к горлу подступает ком. «Свои деньги». Значит, то, что они с Борисом уже десять лет вместе, ведут общий бюджет, платят ипотеку и воспитывают общих детей, для свекрови не имело значения. Она всегда была чужой, пришлой женщиной, которая посмела отнять у «мамочки» сына.
— Лариса Александровна, — голос Наташи дрогнул, но она всё ещё держала марку, хотя внутри всё кипело, — а вам не кажется, что это уже перебор? Требовать с меня деньги отдельно? Вы меня слышите? Требовать. Я не провинившаяся школьница, чтобы отчитываться перед вами за каждую копейку. Я ничего не буду переводить. Точка.
Последние слова она произнесла, глядя в окно, где серое небо затягивало тучами. В трубке повисла звенящая тишина. Затем раздались короткие гудки. Лариса Александровна бросила трубку, не удостоив Наташу ответом.
Наталья отложила телефон. Руки всё ещё дрожали, но теперь уже от злости. Она попыталась набрать Бориса, но он был на совещании, трубку не взял.
Прошло всего сорок пять минут. Звонок прозвенел трижды, почти не прерываясь, переходя в противный, настойчивый визг.
Как только Наташа открыла дверь, в прихожую ворвалась Лариса Александровна. Она была в своем неизменном плаще-пальто, раскрасневшаяся, с горящими глазами, в руке у нее гремел старый кожаный ридикюль, похожий на орудие пытки.
— Ах ты, значит, так?! — закричала свекровь, даже не снимая обуви и не глядя на Наташу, а сразу проходя в зал, как к себе домой. — Я к тебе по-человечески, с доброй вестью, а ты нос воротишь?!
— Лариса Александровна, давайте вы разуетесь сначала, — спокойно, но твердо сказала Наташа, закрывая дверь. — И не надо кричать. У нас дети могут проснуться.
— А пусть просыпаются! Пусть знают, какая у них мать! — завелась свекровь, разворачиваясь на каблуках. — Жадная! Чёрствая! Своей золовке, кусок хлеба пожалела! Борис вкалывает, горбатится, а ты сидишь, в декрете прохлаждаешься, его деньги пилишь, а на родных у тебя нет!
Наташа встала напротив свекрови, скрестив руки на груди. Ей хотелось кричать в ответ, хотелось выгнать эту женщину вон, но она понимала, что свекровь именно этого и ждёт. Ждёт, чтобы потом по телефону жаловаться всей родне, какая у сына истеричная жена.
— Во-первых, я работаю. Удалённо. По ночам, пока все спят, — голос Наташи стал тихим, но в этой тишине звенело железо. — Во-вторых, вы пришли в мой дом, в мою квартиру. И вы перешли все границы.
— В твою квартиру?! — Лариса Александровна театрально оглянулась, будто видела эти стены впервые. — А кто, по-твоему, первоначальный взнос за эту квартиру вносил? Я, с отцом Бориса, полжизни копили! Это Бориса квартира! Ты здесь никто!
— Это наша общая квартира, — Наташа побледнела, но голос не повысила. — Купленная в браке. Наша. И Борис перевёл Даше пятьдесят тысяч, а не сорок. Он перевёл их от нас. И я вас умоляю: уйдите.
— Не уйду! — взвизгнула свекровь. — Пока ты не скажешь, что переведёшь эти деньги! Твои личные! Своим трудом заработанные! А не из кармана моего сына!
— Мои деньги — это тоже наши с Борисом деньги, — устало произнесла Наташа, чувствуя, как начинает раскалываться голова. — У нас нет раздельного бюджета. И если Даше так нужны именно мои личные сорок тысяч, это уже не помощь, а унижение. Я не позволю так с собой обращаться.
— Ах, унижение?! — Лариса Александровна сорвала с плеча ридикюль и бросила его на диван. — Смотри на меня, паршивка! Я тебя в семью приняла, сына тебе отдала, в няньках у твоих детей сидела (хотя сидела она ровно три дня, пока не разругалась в пух и прах), а ты мне тут права качаешь?!
— Вы ни дня у нас не сидели, — поправила Наташа, и в этот момент из спальни донесся плач младшего ребёнка. — Прекрасно. Вы разбудили ребёнка. Теперь вам есть чем гордиться.
Наташа развернулась и пошла в детскую. Лариса Александровна двинулась за ней, не умолкая ни на секунду:
— Это ты будешь гордиться! Когда я расскажу Борису, какая ты стерва неблагодарная! Он приедет, я ему всё выложу! Как ты родню его ненавидишь! Как ты поступила, когда Даша рожала, даже не позвонила!
Наташа взяла на руки проснувшегося малыша, прижала к себе и, укачивая, повернулась к свекрови. В ее глазах стояли слезы, но это были слезы не слабости, а глухой, безудержной злобы.
— Знаете что, Лариса Александровна? — сказала она, перекрывая крик ребенка и крик свекрови своим ледяным шепотом. — Вы правы. Я переведу.
Свекровь моментально заткнулась, сложила руки на груди, ожидая победы.
— Я переведу Даше сорок рублей, — продолжила Наташа, глядя прямо в глаза. — А сейчас, — она кивнула головой в сторону коридора, — выметайтесь. Пока я не вызвала полицию.
Лицо Ларисы Александровны побагровело. Она открыла рот, чтобы выдать очередную тираду, но наткнулась на взгляд Наташи — спокойный, как у сапёра, готового перерезать нужный провод. Свекровь попятилась.
— Полицию? На меня? — прошипела она, хватая свой ридикюль. — Посмотрим, что скажет Борис. Посмотрим!
Дверь хлопнула с такой силой, что в прихожей покачнулась вешалка.
Наташа уложила ребёнка. Она взяла телефон и перевела Дарье ровно сорок рублей. Через минуту от золовки пришло сообщение, вместо слов знаки вопроса.
"Это тебе на памперсы."
Написала Наталья в ответ.