оглавление канал, часть 1-я
Она вздрогнула от моего лёгкого прикосновения и улыбнулась. Правда, улыбка у неё вышла… В общем, лучше бы она сейчас расплакалась, чем так улыбаться.
Вздохнув тяжело, она тихо продолжила:
— Они меня встретили, когда я вечером с сумками шла из продуктового магазина домой. Помнишь, там у нас есть небольшой скверик недалеко от дома? — Я кивнула. О том, кто такие эти самые «они», не спрашивала. Думаю, Зойка этого и сама толком не знала. Просто продолжила слушать. — Было ещё не очень поздно, и погода была не особо паршивая. И в это время в сквере полно людей: и мамаш с колясками, собачники там всякие. А тут — никого. Это было несколько странно, но я поначалу не обратила на это внимания. — Она грустно усмехнулась. — Знаешь, мы в этих «человейниках»-городах настолько поглощены каждый только собой, что как-то отвыкли замечать всё, что нас окружает. И я теперь понимаю твоё стремление убежать из города. — Сделала Зойка лёгкое философское отступление, опять вздохнула и продолжила неторопливо, будто говорила не про себя, а про кого-то другого: — Ко мне подошёл молодой человек. Никакой тебе «бандитской» рожи. Очень хорошо одетый, с прекрасными манерами. Вежливо спросил, как пройти на улицу Подбельского. Я, как дура, принялась ему объяснять, а он стал мне выражать сочувствие. Мол, такая красивая женщина, с такими тяжёлыми сумками, одна. Мол, что же это меня муж не встречает. Ну и всё в таком духе. При этом он так улыбнулся… В общем, я сразу поняла: вот оно. Правда, что именно это самое «оно», я и понятия не имела. У меня внутри всё вдруг похолодело, и, знаешь, такие неприятные покалывания в кончиках пальцев, будто я стою на краю пропасти, в которую вот-вот свалюсь. А парень продолжал разливаться соловьём. Мол, давайте с вами сядем в кафе, попьём кофейку, отдохнём, поговорим о том да о сём, а потом он мне пообещал помочь донести сумки до дома. — Зойка покачала головой. — Ты знаешь, как я отношусь к уличным знакомствам. А тут я сразу поняла: отказаться мне не позволят. Это «приглашение» попить кофейку было, так сказать, «мягким вариантом». Если не соглашусь — следующее предложение будет хуже, намного хуже. Ещё его эта улыбочка… — Она передёрнула плечами и добавила тихо: — И взгляд… холодный и какой-то пустой, от которого все внутренности в узел завязывались от страха. — Зойка тряхнула головой, будто отгоняя наваждение. — В общем, я словно коза на верёвочке пошла послушно за ним. А что мне оставалось? Кричать «караул»? Так меня никто не грабил, да и не было рядом никого. — Махнув рукой, коротко хохотнула. — Сумки-то он, конечно, мои взял. И так, галантно, по-джентльменски подставил локоток. А мне было даже страшно касаться его руки.
Я видела, как сестре было трудно говорить, и проклинала себя за то, что заставила её снова вспоминать всё это. Но останавливаться на полдороги было уже поздно. Я словно бы почувствовала всё, о чём она говорила. Будто это я сама встретила этого незнакомца в сквере возле её дома. Внезапно захотелось выпить горячего чая. Я поднялась и поставила чайник на плиту, а потом стала неторопливо накрывать на стол. Простые, обыденные движения будто прогоняли нависший в комнате морок, вытесняя из сознания знобящий холод. А Зойка продолжила говорить уставшим и каким-то обречённым голосом:
— Как дошли до кафе, я припомнить потом не могла. И вообще, когда оказалась дома, мне показалось, что всего этого не было, а я просто задремала в автобусе, и мне всё это приснилось. Но вот слова, вкрадчивые, словно пробудившиеся весной змеюки, ещё долго звучали у меня в голове. — Она помотала головой и немного раздражённо проговорила: — Наваждение просто какое-то!
А я от нетерпения была уже готова грызть ногти — так мне хотелось поскорее услышать, что же он сказал ей, этот странный и непонятный парень. Зойка покосилась на меня и как-то вяло проговорила:
— Я там гуляш сварганила с картошкой. Ты же, наверное, голодная…
Я отмахнулась:
— Мне сейчас кусок в горло не полезет. А вот горячего чая нам выпить не помешает.
Зойка равнодушно кивнула и продолжила:
— Они хотят получить записи нашего прадеда Евсея. Оказывается, есть и такие. Сроду не знала, что наш прадед какие-то записи после себя оставил. Бабуля нам ничего такого не рассказывала. — Она опять усмехнулась. — Кстати, они обещали за них хорошо заплатить. Велел никому ничего не рассказывать, если не хочу проблем для своих близких. — Она подняла на меня вымученный взгляд и шёпотом прибавила: — А у меня близких… только ты да Славка. — Губы у неё вдруг дёрнулись, утратив свои красивые очертания, превратив лицо в жалкую маску. И совсем тихо, будто спазм сдавливал горло, закончила: — И я… я не переживу, если… — Она, не договорив, закрыла ладонями лицо.
Я испугалась, что она сейчас расплачется. Я замерла над ней с заварочным чайником в руках, не зная, что предпринять. Но Зойка плакать не стала. Посидела несколько секунд так, а потом отняла руки от лица и посмотрела на меня совершенно сухими глазами. Выражение лица у неё вдруг стало жёстким, каким-то отчуждённым, когда она заговорила рублеными фразами:
— В общем… я устроила Славке скандал. Такой, знаешь, с битьём посуды, чтобы побольше соседей услышало. Якобы, я приревновала его к секретарше. Заявила, что подаю на развод. Видела бы ты его лицо… — И вдруг сорвалась с жёсткого, отчуждённого тона на жалобный всхлип: — Васька… ну за что мне это, а?
Жалеть её сейчас было бы тактикой неправильной. Я знала Зойкин характер. Поэтому проговорила резко:
— Не тебе, а нам… Прадед он и мой тоже. Это — во-первых. А во-вторых, чтобы разработать стратегию или тактику, шут их поймёшь, нужно больше информации. Начнём с простого. Славке ты скандал устроила, пригрозив разводом… Дальше что?
Моя тактика сработала. Выражение глаз сестры изменилось, утратив свою жалобность. Она пожала плечами:
— А что дальше? Спали в разных комнатах. На следующий день я пошла и купила ему путёвку в Ессентуки на месяц. Ты же знаешь, у него с желудком проблемы, — добавила она как-то по-бытовому. — Потом пошла в ЗАГС, подала заявление на развод. Съездила на работу, взяла отпуск за свой счёт. Проводила негласно Славку на вокзал. А там увидела, как его два каких-то типа под ручки – и в поезда. А мне под «дворники» записочку подсунули напечатанную на машинке. Мол, дёргаться не советуем. – Она опять вздохнула и покосилась на графинчик. Но пить, вроде бы, передумала. Уставшим голосом продолжила: - Ну а я, вещички кое-какие в сумку побросала — и к тебе. Если какие-то записи от прадеда и остались, то они могут быть только здесь. — Она развела руками. — Ну вот… и вся история. — И спросила, заглядывая мне в глаза: — Что думаешь?
Вопрос был хорошим. Только вот ответ ни её, ни меня вряд ли бы порадовал. Ничего я не думала! Такая каша в голове была, что и думать я не знала что!
Зойка, внимательно наблюдавшая за мной, вдруг тихо спросила:
— Васька, как думаешь, Славка меня простит… Ну, потом, когда я всё ему объясню?
Чувствовалось, что этот вопрос был для неё сейчас самым главным и волновал больше всего остального. Я рассеянно кивнула.
— Конечно… Он же тебя любит…
Меня сейчас Славкино отношение к сестре почему-то не очень занимало. Нет, конечно, её счастье было очень важным, но… не для меня в данный момент. Первое, что выплыло на поверхность из всего хаоса, который прочно обосновался в моей голове, был вопрос, кто такие эти самые «они»? Я покосилась на Зойку. Вряд ли она бы мне сейчас ответила на него. Если бы знала, то сразу бы и сказала. Поэтому спрашивать я не стала. Чего зря воздух сотрясать глупыми вопросами?
Кажется, сестра сейчас пребывала в полнейшем унынии, оплакивая свою семейную жизнь. По крайней мере, мне так показалось. Но молчать не было никаких сил, поэтому я спросила:
— А что ты знаешь о нашем прадеде?
Согласна, вопрос был несколько абстрактным и расплывчатым. Свою мысль я с первой попытки правильно сформулировать увы не сумела. Соответственно, и ответ получила такой же. Зойка пожала плечами и проговорила почти равнодушно:
— Да то же, что и ты. Он был отцом нашей бабули.
Мы посмотрели друг на друга и вдруг, не удержавшись (нервы, наверное), я прыснула от смеха. Сестрица кинула на меня удивлённый взгляд, а потом нерешительно улыбнулась. И мы начали смеяться. До слёз из глаз, до колик в животе, до дурацкой икоты. Агроном, до этого взиравший на нас внимательно со своего места у печи, вдруг зашипел, вздыбив шерсть, и, сгребая когтями лежавший на полу тканый цветастый половичок, сиганул на печь, после чего принялся орать оттуда дурным голосом. Мы даже не обратили на него внимания, захлёбываясь смехом.
Наша истерика («весельем» это язык не повернётся назвать) закончилась быстро. Я утёрла тыльной стороной ладони глаза и проговорила с лёгким заиканием:
— Ничего не скажешь… Благодарные потомки. — Взяла кружку, налила в неё уже остывшего чая и сделала несколько глотков. Это помогло мне прийти немного в норму. Выдохнув, опять спросила сестрицу: — Кем он был, наш прадед, ты знаешь? — И поспешно, чуть ли не испуганно, добавила: — Только не говори, что человеком.
Зойка фыркнула. Последовав моему примеру, налила себе остывшего чая, повертела кружку в руке, будто не решаясь глотнуть, и пожала плечами.
— Не знаю. Как-то никогда об этом не задумывалась… — Наконец, сделав глоток, отставила кружку в сторону.
Я посмотрела на сестру внимательно. То ли в её голосе, то ли с каким видом она это сказала, было что-то немного фальшивое. Равнодушие? А ведь на самом деле этот вопрос был почти самым ключевым. Зная, кем был наш прадед, можно было определить и то, о чём он вёл свои записи, которые вдруг позарез понадобились этим самым «они». Но вслух, разумеется, я свои сомнения высказывать не спешила, как и смотреть проницательно на сестру. Это были мои, даже не догадки, а какие-то неясные тени неродившихся окончательно мыслей. Я вздохнула, покачав головой.
— То же самое… Бабуля наверняка знала. Только мы в своё время спросить не удосужились.
Зойка подхватила:
— …А теперь и спрашивать не у кого.
продолжение следует