Приветствую вас, уважаемые дачники, садоводы, владельцы собственных домов и крепкие хозяева земли русской! Рад видеть на своем канале всех, кому за пятьдесят, кто не понаслышке знает, что такое настоящий физический труд, мозоли на руках и радикулит по весне. С вами снова Артем Кириллов, и вы на канале "Дачный переполох".
Знаете, братцы, мы, городские жители, когда покупаем домик в деревне или участок в старом садовом товариществе, часто приезжаем туда со своим уставом. Нам кажется, что раз мы заплатили деньги за землю, оформили бумажки в МФЦ и поставили забор из профнастила, то теперь мы тут полноправные хозяева. Что хотим, то и воротим. Моя земля — мои правила! Я и сам так думал. Мужик я упертый, привык всё решать сам, ни под кого не прогибаться. Но деревенская жизнь — это вам не городская многоэтажка, где можно годами не знать, как зовут соседа по лестничной клетке. В деревне всё на виду, и законы тут свои. Неписаные, строгие, вековые.
Сегодня я расскажу вам историю, за которую мне до сих пор немного стыдно перед местными стариками. Историю о том, как моя городская самоуверенность и банальное незнание традиций чуть не превратили нас с супругой в главных врагов всей улицы. Ох и попотели мы тогда, пытаясь исправить ситуацию! Но обо всем по порядку. Устраивайтесь поудобнее, наливайте чай, разговор будет долгим и обстоятельным.
1. Яркое начало: Заросший участок и боевой настрой
Дело было в начале июня, на второй год после того, как мы с моей благоверной, Таисией, купили наш участок с домиком. Весна в тот год выдалась ранняя, затяжная, с обильными дождями. Тепло и влага сделали свое дело: трава на нашем участке поперла так, словно ей за это премию выписали. Одуванчики вымахали с кулак, крапива стояла стеной в человеческий рост, а лопухи раскинули свои "уши" так, что земли под ними не было видно вообще.
Мы тогда еще только-только втягивались в дачный ритм. Всю неделю горбатились в городе на работе, а в пятницу вечером, загрузив нашу старенькую "ласточку" рассадой, инструментом и продуктами, мчались в деревню, собирая все пробки на выезде.
Приехали мы поздно вечером в субботу. Устали как собаки. Вышли из машины, посветили фонариком на участок и ахнули. Настоящие джунгли! К крыльцу не пробраться, туалет на улице зарос так, что его искать нужно было с компасом. Таисия расстроилась, чуть не плачет:
— Тёмочка, мы же тут на прошлых выходных всё пололи! А теперь даже грядок не видно. Мои кабачки задушит этот бурьян к чертовой матери.
— Не переживай, Танюша, — говорю я, похлопывая ее по плечу. — Утро вечера мудренее. Завтра встану пораньше, заведу свою бензокосу и мы тут такой порядок наведем, что соседи обзавидовались! Я этот участок до ума доведу, будет как футбольное поле.
На том и порешили. Легли спать. А наутро было воскресенье. И не простое воскресенье, а великий праздник — Троица. Но мы-то, городские белоручки, за календарем церковным особо не следили. Для нас воскресенье — это единственный полноценный выходной, когда можно переделать кучу дел на свежем воздухе.
2. Развитие событий: Симфония двухтактного двигателя и глухая стена
Проснулся я в шесть утра. Солнышко только встало, роса на траве блестит, птички поют — благодать неимоверная! Тишина в деревне стояла такая густая, что было слышно, как на другом конце улицы петух кукарекает. Соседи все спали или тихонько пили чай по домам. Ни дымка из бань, ни стука топора.
Я вышел на крыльцо, потянулся так, что кости хрустнули. Ну, думаю, пора за работу. Мужик сказал — мужик сделал.
Достал из сарая свою гордость — мощную бензокосу. Агрегат серьезный, лошадиные силы так и рвутся наружу. Развел бензин с двухтактным маслом по инструкции, аккуратно, шприцем отмерял, чтобы пропорция была идеальная. Залил полный бак. Надел на себя ременную сбрую, прицепил косу, натянул защитный щиток на лицо. Катушку с толстой леской поставил свежую — чтоб крапиву рубила в капусту.
Подкачал топливо, дернул стартер. С первого раза коса чихнула, со второго — взревела, как раненый медведь!
Дрррр-дын-дын-дын-взззззз!
Звук на всю округу. Птицы с ближайших деревьев разлетелись в панике. Тишина деревенского утра была порвана в клочья. И я, как Терминатор, шагнул в эти зеленые джунгли.
Я косил, рук не покладая, часа три подряд. Только бак успевал дозаправлять. Леска свистела, срезая толстые стебли лопухов, сок летел во все стороны, трава ложилась ровными валками. Запах свежескошенной зелени смешался с едким запахом выхлопных газов. Я вошел в раж. Мне нравилось видеть, как участок на глазах преображается, как из-под бурьяна появляются ровные дорожки и чистая земля. На совесть делал, для себя!
Таисия тоже времени зря не теряла. Вышла с тяпкой, начала грядки рыхлить, сорняки дергать. Мы работали так, что пот заливал глаза.
Часам к десяти утра я заглушил мотор. Снял наушники, утер лицо грязным рукавом. Красота! Участок просто конфетка.
Но тут я заметил странное.
Обычно по утрам наша улица оживает. Люди выходят за ворота, здороваются, обсуждают погоду, кто что посадил. А тут — мертвая зона. Сосед слева, дед Николай, вышел на крыльцо, посмотрел в мою сторону долгим, тяжелым взглядом, сплюнул на землю и молча ушел обратно в дом, хлопнув дверью.
Соседка справа, тетя Нина, которая обычно всегда рада поболтать с моей Таисией через штакетник, демонстративно отвернулась, когда мы подошли к забору, и начала увлеченно ковыряться в своих флоксах, делая вид, что нас не существует.
Я пожал плечами. "Городские, поди, не нравятся, — подумал я. — Завидуют, что у меня техника мощная, а они всё дедовскими литовками машут". Гордыня во мне тогда взыграла, глупая, мужицкая.
Днем мы решили сходить в местный сельпо — хлеба купить, да минералки. Идем по улице. И чувствуем кожей, как в спину нам летят недружелюбные взгляды. Бабки на лавочках замолкают, когда мы проходим мимо. В магазине продавщица, Люба, всегда такая разговорчивая и приветливая, молча пробила товар, сунула сдачу и отвернулась к окну. Ни "здравствуйте", ни "до свидания".
Мы вернулись домой, как оплеванные. Таисия села на крыльцо и говорит:
— Тёма, что происходит? Мы им что, дорогу перешли? Почему с нами никто не разговаривает? Смотрят, как на прокаженных.
— Да плюнь ты, Танюша! — отмахнулся я, хотя на душе кошки скребли. — Деревенские свои причуды. Может, у них тут магнитные бури. Мы никого не трогали, на своей территории работаем. Завтра уедем в город, и пусть они тут сами с собой в молчанку играют.
3. Кульминация: Суровый суд бабы Шуры и момент истины
Уехали мы в воскресенье вечером. Всю неделю в городе я пытался забыть этот странный инцидент. Работа, суета, пробки — вроде и вылетело из головы.
Наступили следующие выходные. Мы снова приехали на дачу. И что вы думаете? Бойкот продолжался!
В субботу утром Таисия пошла с ведрами к общественной колонке за водой. Возвращается через десять минут вся в слезах. Ведра наполовину расплескала, руки дрожат.
— Тёма! — всхлипывает она. — Я больше сюда не приеду! Продавай к черту эту дачу!
Я аж подскочил.
— Что случилось? Кто тебя обидел? Имя скажи, я сейчас пойду и так поговорю, что мало не покажется!
— Никто меня не трогал физически, — вытирая слезы, сказала жена. — Там, у колонки, баба Шура стояла.
Баба Шура — это негласный авторитет на нашей улице. Ей за восемьдесят, она всю жизнь тут прожила, всё и всех знает. Сухонькая, строгая старушка с пронзительным взглядом. Ее тут слушались даже самые отпетые местные алкаши.
— И что она тебе сказала? — напрягся я.
— Я подошла поздороваться, а она мне ведро дорогу перегородила. И говорит так тихо, но так страшно: «Что ж вы, ироды городские, делаете? Ни креста на вас нет, ни совести. Мы вас приняли, как людей, а вы нам в душу плюете. На великий праздник, на Троицу, когда земля именинница, когда трогать ее грех великий, твой мужик с шести утра беса гонял своей тарахтелкой на всю деревню! Траву рвал, землю увечил. Тут так не принято! У нас в этот день даже птица гнезда не вьет. Не будет вам тут жизни, раз вы наших правил не чтите». И ушла.
Меня как обухом по голове ударили. Троица! Вот оно что!
До меня вдруг дошло всё. И тишина того воскресного утра, и косые взгляды деда Николая, и молчание продавщицы. В деревне к таким праздникам относятся очень трепетно. Это в городе мы привыкли, что праздник — это повод выпить и шашлыков пожарить. А тут люди живут по природному и церковному календарю. Для них земля живая. И то, что я сделал — выперся в самый святой для земли день с ревущей бензокосой и начал рубить траву — это было воспринято как открытое хамство, как плевок в лицо всему местному укладу.
Первой моей реакцией было возмущение. Какого черта?! Я у себя дома! Я светское государство, в конце концов! У меня один выходной, когда мне еще траву косить? Ночью в среду, что ли? Я порывался пойти к этой бабе Шуре и высказать ей всё, что я думаю о свободе вероисповедания и правах частной собственности.
Но я посмотрел на Таисию. Она сидела на ступеньках, закрыв лицо руками, и плакала. Ей тут жить. Нам тут жить. С этими людьми нам делить общую дорогу, общую колонку, да просто здороваться каждое утро. Если мы сейчас пойдем на принцип, мы станем изгоями навсегда. Нам красного петуха не пустят, конечно, но жизнь отравят так, что мы сами сбежим.
И тогда моя дурная мужицкая гордыня отступила. Я понял простую вещь, которую должен понимать каждый взрослый человек: со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Не знание закона не освобождает от ответственности. Мы приехали в ИХ мир, и мы должны уважать ИХ правила.
4. Развязка: Покаянный пирог и растаявший лед
— Танюша, — сказал я твердо, подходя к жене. — Вытирай слезы. На обиженных воду возят. Мы не правы, и мы будем это исправлять.
— Как? — всхлипнула она. — Они же с нами даже разговаривать не хотят.
— Значит, будем разговаривать через желудок и уважение, — отрезал я. — Заводи тесто. Пеки свой коронный пирог.
Моя Таисия печет так, что мертвый из могилы встанет, чтобы кусочек попробовать. Она вздохнула, вымыла лицо холодной водой и пошла на кухню. Взяла самую лучшую муку, домашние яйца, которые мы накануне у соседки купили. Начинила пирог свежим ревенем и яблоками, щедро посыпала сахаром с корицей. Через два часа по всему нашему участку, да и по улице тоже, поплыл такой сумасшедший аромат выпечки, что у меня самого слюнки потекли.
Пирог получился огромный, румяный, с красивой плетеной сеточкой сверху. Тая выложила его на деревянную доску, накрыла чистым льняным полотенцем.
— Ну что, пошли сдаваться? — вздохнул я.
Я надел чистую рубашку, пригладил волосы. Мы вышли за калитку и направились к дому бабы Шуры. Идем, а на нас из-за каждого забора глаза смотрят. Вся улица, казалось, замерла в ожидании.
Дошли. Дом у бабы Шуры старенький, но ухоженный, наличники резные, крылечко крашеное. Я постучал в калитку.
Тишина.
Постучал еще раз, погромче.
— Александра Ивановна! — крикнул я (имя-отчество узнал заранее). — Выйдите на минуточку, дело есть!
Скрипнула дверь. На крыльцо вышла баба Шура. Смотрит на нас поверх очков, губы поджаты, руки на груди скрестила. Суровая, как скала.
— Чего надо? — спрашивает сухо. — Вроде всё вам сказано было.
Я откашлялся. Голос предательски дрогнул, но я взял себя в руки. Снял кепку, помял ее в руках.
— Александра Ивановна, — говорю громко, чтобы соседи за заборами тоже слышали. — Вы уж простите нас, дураков городских. Не со зла мы это сделали. По незнанию. У нас там, в бетонных коробках, счет дням потерян, мы кроме асфальта ничего не видим. Приехали сюда дорвавшись, хотели как лучше, порядок навести, а вышло, что всю деревню оскорбили.
Таисия выступила вперед и протянула доску с пирогом.
— Простите нас, пожалуйста, Александра Ивановна. И вы, и земля здешняя. Мы не хотели праздник портить. Вот, испекла... К чаю. От чистого сердца. Примите, не побрезгуйте.
Баба Шура посмотрела на пирог. Потом на Таисию. Потом на меня. Глаза у нее из-под строгих бровей смотрели пытливо, изучающе. Она молчала долгую, мучительную минуту. Я уже подумал, что она сейчас развернется и захлопнет дверь перед нашим носом.
Но вдруг морщинки вокруг ее глаз дрогнули. Строгая маска спала. Она тяжело вздохнула:
— Ох, горемыки вы асфальтовые... Пирог-то, поди, горячий еще. Чего на пороге стоять? Заходите. Самовар как раз поспел.
Мы выдохнули так, словно нам смертный приговор отменили. Зашли в избу. Чистота невероятная, пахнет травами сушеными и старым деревом. Баба Шура поставила на стол пузатый самовар, достала чашки в горошек.
Мы пили чай с этим потрясающим пирогом часа два. И за эти два часа баба Шура рассказала нам столько о деревне, о людях, о приметах и праздниках, сколько мы ни в одной книге бы не вычитали. Оказалось, она мудрейшая женщина, с прекрасным чувством юмора, просто очень радеющая за свои традиции.
Она рассказала, что на Илью Пророка нельзя купаться, что на Спас яблоки святят, что есть дни, когда в землю даже колышек вбить — грех. Мы слушали, открыв рты, как школьники.
— Вы поймите, Артем, — говорила она, подливая мне чаю. — Мы тут не мракобесы какие-то. Просто земля — она живая. Она нас кормит. Если ты к ней с уважением, и она тебе сторицей воздаст. А если ты на нее с ревом и железом в ее праздник лезешь — она обидится. Да и люди старые пугаются. Мы же тут живем в согласии с природой. Вы молодые (это она нам, пенсионерам!), у вас сил много. Но силу-то с умом применять надо.
Когда мы вышли от бабы Шуры, солнце уже клонилось к закату. И, вы не поверите, пока мы шли до своего дома, с нами поздоровались три человека! Дед Николай кивнул головой от своего забора, а тетя Нина махнула рукой: "Тая, зайди завтра, я тебе усов клубничных дам!".
Лед тронулся. Наш покаянный поход с пирогом растопил глухую стену отчуждения. Деревня приняла наши извинения.
5. Вывод и вопрос к читателям
Вот такая поучительная история, мужики и девчата. С тех пор прошло много времени. Мы обжились, пустили корни. Мы теперь свои в доску. Я знаю, когда можно заводить бензокосу, а когда лучше взять в руки тихие грабли. Я знаю, что ветки нельзя жечь, когда ветер дует в сторону соседского белья, и что на Пасху мы обязательно печем куличи и идем угощать всю улицу.
Чему меня научил этот случай? Тому, что гордыня — плохой советчик. Когда ты переезжаешь жить на землю, ты должен понимать, что покупаешь не только квадратные метры в кадастровом паспорте. Ты входишь в сложившееся общество. И чтобы это общество тебя приняло, нужно уметь слушать, наблюдать и уважать тех, кто жил здесь до тебя.
Проще всего было встать в позу, начать качать права и доказывать свою городскую правоту. И жить потом в окружении глухой ненависти. А вот признать свою ошибку, переломить свой характер и прийти с извинениями — для этого нужна настоящая, житейская мудрость. Спасибо моей Таисии и ее пирогу, без них я бы, наверное, долго еще дров ломал.
А теперь, уважаемые читатели, вопрос к вам. Моя аудитория — люди опытные, много повидавшие.
Признавайтесь, случалось ли вам, по незнанию или по глупости, нарушать негласные правила в деревне, на даче или в новом коллективе? Как реагировали местные старожилы? Становились ли вы "изгоями" и как потом выпутывались из этой ситуации? Приходилось ли вам идти на мировую с пирогами или извинениями?
Пишите свои истории в комментариях! Не стесняйтесь, тут все свои, осуждать никто не будет. Давайте обсуждать, спорить, делиться опытом. Ведь именно на чужих ошибках умные люди и учатся.
И не забывайте ставить "палец вверх", если история оказалась вам близка, и подписываться на канал "Дачный переполох". Впереди у нас еще много работы на земле, много житейских рассказов и честных разговоров у забора. Берегите себя, уважайте соседей и пусть на ваших участках всегда царит мир и богатый урожай! Ваш Артем Кириллов.