Нина узнала, что Геннадий снова один, от сына — тот позвонил в воскресенье вечером, сказал как бы между прочим, в конце разговора.
— Мам, я к слову. Ты знаешь, что папа теперь один живёт?
— Нет, — ответила Нина. — Не знала.
— Ну вот. Она ушла от него. Он там один совсем.
— Хорошо, Андрей. Спасибо, что сказал.
Она повесила трубку и долго сидела с телефоном в руках. За окном темнело, на кухне тихо гудел холодильник. Нина думала о том, что надо бы завтра позвонить подруге Вале насчёт дачи, и что пора менять цветок в горшке на подоконнике — совсем засох.
О Геннадии она не думала. Просто не думала — и всё.
Двадцать лет прошло с того дня, когда он собрал чемодан и уехал к Светке, своей коллеге, которая была моложе Нины на восемь лет. Нине тогда было сорок два, Андрею — двенадцать, дочери Ире — шестнадцать. Дочка не плакала, только закрылась в комнате и не выходила два дня. Андрей плакал — громко, некрасиво, не понимая, что происходит. Нина не плакала при них. Плакала потом, по ночам, тихо, чтобы дети не слышали.
Она выплатила ипотеку за семь лет. Подняла детей. Дождалась внуков — у Ирины двое, у Андрея один. Работала бухгалтером до пятидесяти восьми, потом вышла на пенсию и почувствовала, что, наконец, дышит нормально. Появилась дача, подруги, книги, которые раньше некогда было читать. Жизнь стала тихой и устроенной.
Замуж она больше не вышла. Не потому что не было возможности — был один человек, Сергей, познакомились лет через пять после развода, хороший, внимательный. Но Нина поняла, что не хочет. Не хочет снова подстраиваться, учитывать, уступать. Хочет жить так, как хочет она сама.
Геннадий появился на Дне рождения внука в октябре.
Андрей позвонил за неделю, сказал осторожно:
— Мам, я хотел пригласить папу на Колин день рождения. Ты как?
— Это твой дом, твой сын, — ответила Нина. — Ты хозяин. Поступай, как знаешь.
— Но ты же будешь там. Я просто хочу, чтобы ты была готова.
— Я готова, Андрей.
Геннадий приехал с тортом и маленькой машинкой для внука Коли. Держался тихо, почти незаметно — помогал накрывать на стол, не лез в разговоры, с Ниной поздоровался коротко и больше не подходил. За столом Нина смотрела на него иногда — исподволь, не задерживаясь взглядом. Он постарел. Осунулся, виски совсем белые, руки немного трясутся. Шестьдесят пять лет.
Она не почувствовала ничего особенного. Ни злости, ни жалости, ни той старой боли, которая когда-то не давала спать. Просто немолодой человек с тортом. Почти чужой.
Письмо пришло через две недели. Бумажное, в конверте, написанное от руки — Геннадий всегда писал аккуратно, это Нина помнила. Три страницы. Он просил прощения — подробно, с деталями, как будто боялся, что его не поймут. Писал, что понял, что потерял. Что думал о ней всё это время, даже когда был со Светой. Что хочет ещё раз попробовать. Что старость в одиночестве — это страшно.
Нина прочитала письмо дважды, аккуратно сложила, положила в ящик стола и закрыла его.
Внутри было тихо. Как в комнате, где давно никто не живёт.
Дети начали говорить через месяц.
Первой пришла Ирина. Пришла нарочно без детей, с видом человека, который готовится к важному разговору. Поставила чайник, достала печенье и начала издалека — про папу, про то, как он изменился, про то, что она всегда мечтала о нормальной семье.
— Ириш, у тебя есть нормальная семья, — сказала Нина. — Ты, Максим, дети.
— Ты понимаешь, о чём я, мама. Я всю жизнь… — Ирина запнулась. — Я всю жизнь хотела, чтобы вы были вместе. Ты не представляешь, как это — когда родители в разводе. Когда праздники — отдельно, когда выбирать надо, к кому ехать.
— Представляю, — сказала Нина тихо. — Я видела тебя в те годы.
— Так почему ты не можешь просто попробовать?
— Нет, — твёрдо ответила Нина.
Ирина уехала обиженной. Андрей позвонил на следующий вечер.
— Мам, я понимаю, что это твоё решение. Но папа реально изменился. Он старый, ему плохо одному, он не тянет. Да и жить ему теперь негде, снимать дальше – не вариант.
— А мне не было плохо одной? — спросила Нина. — Когда вам было двенадцать и шестнадцать лет и я одна тянула всё?
— Мам…
— Андрей, я не упрекаю тебя. Я просто хочу, чтобы ты помнил, как это было.
— Я помню. Но ты же можешь его простить.
— Я простила. Давно. Просто прощение — это не приглашение вернуться в мой дом.
Разговоры продолжались ещё несколько недель. Ирина звонила и плакала, говорила, что мать думает только о себе и не думает о семье, о внуках, о том, что дедушка должен быть рядом. Андрей держался спокойнее, но однажды сказал то, что, видимо, давно готовил:
— Мама, если ты его не примешь — мы всё равно будем с ним общаться. И ты должна будешь с этим смириться. А о тебе наше мнение изменится.
Нина помолчала секунду.
— Андрей, ты взрослый мужчина. Ты можешь общаться, с кем хочешь. Я никогда не запрещала вам видеться с отцом — ни двадцать лет назад, ни сейчас. Но ставить мне ультиматумы не надо. Ты понимаешь?
Он, кажется, понял. Но разговор всё равно закончился тяжело.
В декабре Нина попросила детей приехать вместе. Андрей приехал с женой, Ирина одна. Нина поставила чай, достала пирог, дождалась, пока все сядут, и сказала то, что давно обдумывала — спокойно, без слёз и без злобы.
— Я хочу, чтобы вы меня услышали один раз и поняли. Я рада, что вы хотите папу в своей жизни. По-настоящему рада. Он ваш отец, и это не изменится. Но моя жизнь — это не ваш семейный проект. Я двадцать лет строила её без него. Сама, по кирпичику. И я не собираюсь разбирать то, что построила, потому что ему сейчас холодно, одиноко и негде жить. Это не жестокость. Это просто моя жизнь. И я не обязана ей жертвовать ради того, кто бросил меня.
Ирина смотрела в стол. Андрей кивнул — медленно, без слов.
— Вы можете приглашать его на праздники. Можете ездить к нему. Я не буду против и не буду обижаться. Но не просите меня вернуться к человеку, который ушёл, когда вы были детьми. Я не смогу.
Помолчали. Ирина потянулась за чаем, глаза блестели.
Геннадий в итоге снял комнату неподалёку от Андрея. Приходил на семейные праздники — нечасто, два-три раза в год. Нина здоровалась с ним вежливо, иногда спрашивала про здоровье. Он отвечал коротко, не напрашивался. Видимо, понял. Дети, видимо, помогали ему финансово. Но Нина никогда напрямую не спрашивала их об этом.
Однажды, на Колином дне рождения, Нина поймала его взгляд — он смотрел на неё так, как смотрят на что-то, что потеряли и знают, что навсегда. Нина выдержала этот взгляд спокойно. Улыбнулась — не ему, а Коле, который тащил её смотреть новую игрушку.
***
Геннадий подошёл к ней сам — в марте, на Ирининых именинах, когда гости разошлись, а Нина мыла чашки на кухне.
Он встал в дверях. Помолчал.
— Нина. Можно?
Она не обернулась сразу — домыла чашку, поставила на полку, вытерла руки полотенцем. Потом повернулась.
— Слушаю.
— Я не буду говорить много. — Голос у него был тихим, чуть хрипловатым. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я понимаю, что сделал. По-настоящему понимаю. Не тогда — тогда не понимал. Сейчас.
Нина смотрела на него спокойно.
— Я верю тебе, Гена.
— Тогда… — он запнулся. — Тогда, может быть, есть шанс?
Нина чуть помолчала. Не из растерянности — просто хотела ответить точно.
— Нет.
Геннадий кивнул.
— Я так и думал. Просто хотел спросить сам.
— Хорошо, что спросил, — сказала она без иронии. — Так честнее, чем действовать через детей.
Он ушёл в гостиную. Нина ещё минуту постояла у раковины, потом взяла следующую чашку и продолжила мыть посуду.
***
Жизнь Нины продолжалась. Дача, подруга Валя, цветы на подоконниках, книги, утренний кофе в тишине, внуки по выходным.
Этого было достаточно. Более чем достаточно.