Я сидела на деревянной веранде босиком и не могла понять, почему у меня трясутся руки. Ничего страшного не происходило. Просто маленький двор, запах благовоний, петух орёт где-то за забором. А руки трясутся.
Передо мной в очереди — женщина из Австралии, за ней японская пара, потом бразилец в шлёпках. Все ждут одного человека. Целителя, которого прославил фильм «Ешь, молись, люби».
Только вот самого Кетута Лийера давно нет в живых. А очередь — есть.
Дом, в который я не верила
Я прилетела на Бали без всякой мистики в голове. Просто отпуск. Просто Убуд. Рисовые террасы, смузи из манго, йога на рассвете — всё как у всех.
Но подруга перед вылетом сказала: «Сходи к Кетуту». Я засмеялась — он же умер. «К его внуку. Просто сходи. Мне потом расскажешь».
Я пообещала и забыла. А потом в один из дней мопед сам привёз меня на ту улицу. Ну, не сам, конечно. Но навигатор почему-то проложил маршрут мимо. И я увидела табличку. От руки, выцветшую: «Ketut Liyer Healer».
Остановилась. Постояла. Зашла.
Двор крошечный. Чистый. Пахнет франжипани — этот сладковатый тяжёлый запах, от которого немного кружится голова. На пороге — мужчина лет сорока пяти, в саронге, с такой улыбкой, от которой сразу хочется выдохнуть.
Это Ньоман. Внук того самого Кетута. Преемник.
Пятнадцать минут, которые я не ожидала
Кетут Лийер умер в 2016-м. Точный возраст — никто не знает, на Бали с этим свободно. То ли 80, то ли за 100. После книги Элизабет Гилберт, а потом фильма с Джулией Робертс, к нему повалили тысячи людей. Каждый день. Старик принимал всех до последнего.
А потом его дело продолжил внук.
Меня позвали внутрь. Комната — крошечная, как кладовка. Циновка, пара подушек, на стене фотографии. На одной — Кетут рядом с Джулией Робертс. Снимок переснят столько раз, что края загнулись и пожелтели.
Ньоман сел напротив. Попросил ладонь. Я протянула правую — он покачал головой, взял левую. Долго смотрел. Водил пальцем по линиям. Потом поднял глаза и сказал на ломаном английском:
«Ты сильная. Но ты устала быть сильной. Давно устала».
Я не знаю, почему у меня перехватило горло. Это же общая фраза. Так можно сказать любой женщине за тридцать. Я это понимала. Но горло перехватило.
Потом он нарисовал символ на листке бумаги. Сказал носить с собой. Весь приём — минут пятнадцать. Оплата — пожертвование. Но все знают негласную цену: 200–350 тысяч рупий, это примерно 1000–2000 рублей.
Я вышла во двор и села на скамейку. И только тогда заметила, что австралийка, которая была передо мной, сидит рядом и тихо плачет.Просто слёзы текут по лицу, а она улыбается.
Мы посмотрели друг на друга. Она ничего не сказала. Я тоже. Но что-то между нами произошло. Какое-то странное узнавание.
Зачем они все сюда едут
Вот что не давало мне покоя. Кетута нет. Фильму пятнадцать лет. Книге — почти двадцать. А люди едут.
Я спросила бразильца — зачем он здесь. Он пожал плечами: «Мама попросила. Она читала книгу шесть раз. Я не верю в целителей, но маму люблю».
Японская пара ответила проще: «Хотим почувствовать то, что почувствовала Элизабет».
И тут до меня дошло. Никто не едет сюда лечиться. Люди едут за ощущением. За тем моментом, когда незнакомый человек берёт тебя за руку, смотрит в глаза и говорит что-то простое. Но попадает.
Кетут был балианом — традиционным балийским целителем. На острове таких сотни. Они читают по ладони, делают подношения духам, составляют предсказания по календарю. Для местных это как для нас сходить к терапевту. Обычное дело.
Но для западного человека, который годами не слышит ничего, кроме «соберись» и «справишься», — это оказалось как глоток воздуха.
Улица, которая живёт одним именем
Я прошлась вокруг дома. Три кафе с названиями из фильма. Лавка с книгами Гилберт на пяти языках. Женщина продаёт браслеты «как у Лиз». Мопеды с туристами подъезжают каждые десять минут.
Целая маленькая экономика — вокруг одного человека, которого уже нет.
Местные относятся к этому спокойно. Ньоман рассказал, что дед до конца жизни не понимал масштаба своей славы. Удивлялся, почему белые люди стоят с рассвета. Он просто делал то, что делал всегда. Смотрел на ладони. Говорил то, что видел.
На Бали верят: дар целителя передаётся по крови. Ньоман не выбирал эту роль. Она выбрала его. Он принимает людей каждый день, кроме балийских праздников. Живёт в том же доме. Сидит на той же циновке.
То, что я увезла с собой
Я улетела через три дня. Листок с символом до сих пор лежит у меня в паспорте. Между страницами, рядом с посадочным талоном.
Не потому что верю в магию. А потому что в той крошечной комнате произошло что-то, чему я не могу подобрать слово. Может, кто-то впервые за долгое время сказал мне: «Хватит тянуть всё на себе». И не потому что я заплатила за сеанс психолога. А просто потому что посмотрел на ладонь.
Подруге я потом написала одно слово: «Спасибо».
Она ответила: «Я знала».
Кстати, это был не единственный момент на Бали, который выбил меня из привычной реальности.
Есть ещё одна история — гораздо более странная.
Про место, где люди приходят… чтобы отпустить прошлое.
Я расскажу её в следующей статье.