Около 115 тысяч лет назад климатические часы планеты сделали очередной решительный оборот. Завершалось Микулинское межледниковье (известное в зарубежной литературе как Эемский интергляциал), один из самых теплых и влажных периодов в истории рода Homo. Для наших предков, Homo sapiens, это было время изобилия. Однако надвигающаяся холодная фаза Вюрмского оледенения (Висла) начала диктовать свои жестокие законы, главным из которых стала аридизация.
Я часто сравниваю этот переломный момент с экспериментом, который природа поставила над человечеством. Зеленый пояс Сахары, простиравшийся тогда от Атлантики до Красного моря, начал стремительно усыхать. Люди оказались заперты в трех основных рефугиумах — «островках жизни», разбросанных по огромному континенту. Изоляция, как показывают генетические данные (гаплогруппа L0 и ее субклады), привела к разобщению популяций. Но именно эта изоляция и давление среды подтолкнули одну из групп к шагу, который определил ход всей человеческой истории.
Ловушка между Нилом и морем
Одним из таких рефугиумов была территория, которую мы сейчас называем Нубийской пустыней. Но 115–100 тысяч лет назад это был не безжизненный песок, а мозаичный ландшафт между Нилом и Красным морем. Здесь, в саванне с густой сетью сезонных рек, животный мир был невероятно богат. Для охотников-собирателей это было настоящее «земля обетованная», но она быстро превращалась в ловушку.
Аридизация действовала как гигантский насос, высасывающий влагу. Люди, населявшие этот регион (носители так называемой нубийской леваллуазской индустрии), оказались на грани выживания. Но путь на север, в богатые земли Палестины и Леванта, был для них закрыт. Там, в горных пещерах Кармеля и Галилеи, уже хозяйничали хозяева плейстоценовой Евразии — неандертальцы.
Здесь мы видим удивительное археологическое противостояние. Сравнивая орудийные наборы, мы четко различаем две культурные традиции. У Homo sapiens Нубии господствует специфическая техника раскалывания камня — нубийская леваллуа. Она была идеально приспособлена для производства острых пластин, но главное — для изготовления орудий собирательства: скребков для обработки шкур и дерева, а также легких метательных снарядов для загонной охоты.
У неандертальцев Леванта в это время мы видим классическое леваллуа-мустье, ориентированное на производство острий. Это орудия засадных охотников на крупную мегафауну — мамонтов, пещерных медведей и диких быков. Экологическая ниша была занята. Сапиенсы, оказавшись в прямом конкурентном столкновении с более физически сильными и адаптированными к холоду палеоантропами, не смогли бы закрепиться в регионе в тот момент. Северный путь был закрыт.
Морской коридор и соленый кризис
Оставался восточный путь — к побережью Красного моря. Часть нубийской популяции отступила в прибрежные зоны. Здесь произошел один из важнейших адаптивных сдвигов в нашей истории. Люди стали собирателями морских даров. Кухонные кучи этого периода — shell middens — представляют собой колоссальные отложения раковин моллюсков, крабов и рыбьих костей, датируемые этим временем.
Море стало для них не только источником пищи, но и горизонтом возможностей. Однако в период аридизации и падения уровня Мирового океана (начало ледниковой эпохи) Баб-эль-Мандебский пролив — «Врата слез» — претерпел драматические изменения.
Океан отступил, пролив измельчал. Но это изменение имело катастрофическое последствие: резко изменилась циркуляция воды и, как следствие, соленость Красного моря. Эндемичная фауна, привыкшая к определенному осмотическому балансу, начала вымирать прямо на глазах. Раковины в тех самых кухонных кучах на африканском берегу показывают, что привычные виды моллюсков сменяются менее питательными, а затем и вовсе исчезают.
Люди снова оказались перед выбором: остаться и голодать на берегу, где еда заканчивается, или рискнуть пересечь обмелевший пролив.
Переход
Около 90 – 80 тысяч лет назад, как показывают генетические исследования (определяющие «время выхода из Африки» по мутациям в митохондриальной ДНК), небольшая группа прибрежных собирателей сделала этот шаг. Они не были «завоевателями» или путешественниками-исследователями в современном понимании. Они шли вдоль береговой линии, собирая то, что давало море.
Пролив в те времена был не столь непреодолимой преградой, как сейчас. Цепочка островов и пересыхающие отмели превращали его в серию коротких переходов. Перейдя в Аравию (территорию современного Йемена и Омана), эти люди оказались в мире, который был похож на тот, что они покинули: засушливый, но с прибрежными ресурсами.
Подтверждением этого исхода служат не только генетические «часы», но и артефакты. Археологи находят в Аравийском полуострове, в местах, которые сегодня лежат в глубине пустыни, стоянки с той же нубийской леваллуазской техникой обработки камня, которая характерна для африканских рефугиумов того времени. А главное — повсюду вдоль предполагаемого пути миграции мы находим те самые кучи окаменелых раковин (shell middens), расположенные стратиграфически выше африканских, но идентичные по составу.
Заключение
Исход из Африки не был единовременным маршем. Это была история изоляции, давления среды, технологического соперничества с неандертальцами и, наконец, адаптации к морским ресурсам. Люди ушли не от «хорошей жизни». Они ушли потому, что «рай» — Микулинское межледниковье — закончился.
Их вытеснила пустыня, их не пустили на север более сильные конкуренты, а море, которое сначала их выкормило, резко изменило свои свойства, вынудив искать спасения на другом берегу.
Этот небольшой по численности отряд собирателей морских даров стал основателем всех неафриканских популяций человечества. Вглядываясь в слои раковин, застывших в песчаниках Аравии, мы видим не просто остатки трапезы. Мы видим пограничные столбы, на которых наш вид поставил точку в своей африканской истории и начал отсчет глобального расселения.
Предыдущая статья: Как Рифтовая долина и «бутылочное горлышко» сформировали современного человека
Продолжение: Почему предки человечества выбрали Индию, а не Ближний Восток