Часы на стене пробили десять. Лена вздрогнула так, будто это не кукушка из деревянного домика высунулась, а сам Александр заехал ей кулаком по ребрам. Десять вечера, а мужа все нет.
Лена сидела, вцепившись в кружку с остывшим чаем, и прислушивалась к звукам подъезда. Лифт громыхал где-то на верхних этажах, собака соседей несколько раз громко гавкнула, но шагов на лестнице пока не было слышно.
— Дура, — шепнула она себе. — Ну какая же ты дура.
Четыре года назад, когда они познакомились, Саша был другим. Ну, или она была слепой. Скорее второе. Детдомовские вообще плохо разбираются в людях — им бы лишь бы заботливый да по-доброму. А он тогда цветы таскал, огромное, плюшевое сердце подарил, даже глаза прятал, когда вручал.
Теперь это сердце пылится где-то на антресолях, если свекровь не выкинула. А сам Саша превратился в Александра Петровича, хозяина жизни, наследника отцовского СТО и просто замечательного мужика, который имеет право выпить после работы. Имеет право задержаться. Имеет право… Он один только и имеет права в этой жизни, у Лены же никаких прав нет в этом доме.
Лена перевела взгляд на дверь, обитую новеньким дерматином, но с облупившимся глазком. Сейчас эта дверь казалась входом в преисподнюю. Как только щелкнет замок — все, считай, пропала.
Отец Саши умер полгода назад. Царствие небесное, как говорит Тамара Михайловна, хотя мужа своего при жизни боялась до дрожи в коленках. Злобный был старик, жесткий. Держал в кулаке и СТО, и жену, и сына. Саша при нем пил только по праздникам, да и то рюмку, оглядываясь на дверь. А теперь...
— Свободу почувствовал, — усмехнулась Лена в пустоту. — Радость-то какая.
Пьет он теперь часто. Не от горя, конечно, а от радости, что над ним никого нет. Еще и руки распускать начал. Сначала редко, потом чаще. Мог отвесить жене подзатыльник поводу и без. Вчера, например, повод нашелся гениальный — она утюг не выключила из розетки. Выключила, конечно, но он же проверять не стал.
— Сама виновата, — это уже голос свекрови в голове зазвучал. Тамара Михайловна вообще мастер коротких формулировок.
Лена тогда, после первого раза, когда муж заехал ей по уху, побежала к свекрови, естественно. К кому же еще? Думала, свекровь поймет, мать все-таки, женщина. Лена прибежала, вся в слезах, рассказала о том, что происходит, а свекровь только плечами пожала и выдала:
— Сама виновата. Дома сидишь, ничего не делаешь, а Саша — хозяин. У него работа, ответственность, а ты что? Сидишь на шее, ноги свесила.
Больше Лена ни к кому не ходила. Некому было жаловаться, просить защиты. Подруг настоящих нет, родных — тем более. Выросла в детдоме, знаешь только себя и государство. Государство, кстати, квартиру дало, однокомнатную, спасибо и на том. Но Лена продала квартиру. По дурости продала…
— Леночка, ну зачем тебе отдельная однушка? — разливалась медом свекровь. — Вы же семья, дети пойдут, а у вас однушка? Трешка нужна! Ты свою продавай, мы с отцом добавим, и купите нормальную, человеческую.
Они-то, конечно, добавили, квартиру купили, трехкомнатную, но теперь Лену постоянно упрекают, что денег с ее однушки хватило ровно на то, чтобы кладовку оплатить. Александр теперь об этом при каждом удобном случае напоминает.
— Три копейки твои, — скривился он месяц назад, когда она заикнулась, что тоже вложилась. — За эти деньги можно только кладовку купить, вот там и живи.
И засмеялся. А потом дал подзатыльник, для убедительности.
— Живешь на нашей шее, сирота безродная.
Лена тогда промолчала. Что она могла сказать? Правду? Что его мать ее уговорила? Бесполезно. Он теперь хозяин. Наследник. Царь и бог.
В последнее время жить стало совсем невыносимо. Александр словно мстил ей за что-то, только вот за что — она понять не могла. Может, за то, что она есть. За то, что дышит. За то, что когда-то он сам ее выбрал.
Заставлял ботинки ему чистить каждый вечер, независимо от того, грязные они или нет. Словно издевался. Требовал накрывать на стол, когда друзья-собутыльники приходили. И не просто накрыть, а подавать, угождать, улыбаться. Если друзья засиживались до полуночи — сиди в комнате и не высовывайся. Но при этом ухом в коридор, чтобы по первому зову бежать на кухню с добавкой или чистыми рюмками.
Однажды она забыла вычистить пепельницу на балконе. Всего-то делов — не вытрясла окурки. Александр зашел, увидел, помолчал секунду, а потом взял эту пепельницу и перевернул ей на голову. Окурки посыпались на волосы, на плечи, табак залетел за шиворот. Лена стояла, сжавшись, и смотрела в пол.
— В следующий раз спать на балконе будешь, возле этих же окурков, — сказал он спокойно и ушел смотреть телевизор.
Нельзя сказать, что соседи скандалов не слышали, но в основном всем было все равно. У каждого своя жизнь. Только соседка, баба Маша, иногда по вечерам, когда Саша орал, выходила на лестницу и вздыхала. А однажды спросила:
— Чего это у вас там, Лен? Крики какие?
— Да это муж, — улыбнулась Лена через силу. — Телевизор смотрит, на новости ругается. Он громко всегда.
Баба Маша поджала губы, но лезть не стала. Не ее дело.
А Лена ходила и думала. Как развестись? Куда идти? Денег нет, работы нет, жилья нет. Детдомовским обратную дорогу не заказывали, там места только для маленьких. Она уже почти отчаялась, почти смирилась, что так и будет жить — как собака цепная, пока не убьют. А потом узнала, что беременна.
Две полоски на тесте Лена рассматривала минут двадцать. Сначала не поверила, думала, бракованный. Потом купила второй… третий. Все как один — две полоски, яркие, неминуемые.
И вот тогда она испугалась по-настоящему. Не так, как боялась пьяного Саши. По-другому. Холодно, глубоко, до самого дна души. Лена представила, как войдет в эту жизнь с ребенком. Как Саша будет орать на младенца за то, что тот плачет. Как свекровь будет учить ее пеленать и кормить, а заодно напоминать, что без них она никто. Как ребенок вырастет и будет видеть, как отца тащат пьяного с работы, как мать затылком ловит удары.
— Нет, — сказала она себе тогда, глядя в зеркало. — Только не это.
С того дня, как Лена впервые увидела две полоски на тесте, она начала готовить побег.
О беременности она никому не сказала — ни мужу, ни свекрови. Живот пока плоский, можно прятать. Но время бежало неумолимо быстро, не успела оглянуться, а уже четвертый месяц пошел, скоро не скроешь.
Деньги она собирала по копейкам. Когда Александр засыпал пьяный, храпел так, что стены дрожали, Лена на цыпочках подходила к его джинсам, лежащим на полу, вытаскивала одну купюру, изредка – две и прятала в зимних сапогах на антресолях. Стыдно было до слез, но выхода не было.
За три месяца удалось скопить сорок тысяч. Смешно, конечно, но на первое время хватит.
И вот, этот день настал. В один из дней, утром муж ушел на работу очень злой. С вечера не добрал, голова болела, Саша пил воду и матерился, а Лена старалась не попадаться на глаза. Едва он вышел за дверь, Лена закрыла за ним, прислонилась спиной к дерматину и выдохнула.
— Или сейчас, или никогда, – сказала она сама себе и уверенно подошла к шкафу.
Рюкзак собрала быстро. Паспорт, документы, две футболки, джинсы, сменное белье. Деньги из сапог — в потайной карман. Потом, долго смотрела на фотографию, где они с Сашей на море, улыбающиеся, счастливые и… выкинула в мусорку.
На кухне вымыла за собой кружку, поставила в сушку. Сама не знала зачем. Привычка, наверное, не оставлять следов. Дверь закрыла тихо, хотя бояться уже было некого. На лестнице ни души. Лифт, как назло, долго не ехал, Лена побежала пешком, прыгая через ступеньку и чувствуя, как пульс молотками стучит в висках.
На автовокзал приехала уже ближе к полудню. Очередь в кассу была всего из двух человек, но Лене показалось, что она стояла целую вечность. Вертела головой, боялась увидеть знакомую фигуру. Или, хуже того, Тамару Михайловну с ее острым взглядом. Хотя, откуда ей здесь быть? Но страх никак не хотел отпускать.
— Вам куда? — лениво спросила кассирша, откусив булку и запив молоком.
Лена растерялась. Куда? Она не думала об этом. Просто уехать.
— А... ближайший автобус, который скоро, куда?
Кассирша посмотрела странно, но пробила билет.
— До Зареченска, через час.
— А раньше есть?
— Есть через десять минут, до Плотавки. Только там глушь, конечная, дальше лес и пара деревушек.
— Беру!
Автобус был старый, дребезжащий, пропахший бензином и чем-то кислым. Лена забилась на заднее сиденье, вжалась в угол и смотрела, как город уплывает за окном. Многоэтажки, частные дома, пустыри, поля. Когда последний фонарь исчез за горизонтом, она выдохнула. И заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал.
Впереди дремала бабка с клеткой, в которой кудахтали куры. Никому не было дела до молодой женщины, трясущейся на ухабах и вытирающей слезы рукавом.
Высадили ее у железнодорожного переезда. Столб с табличкой «Плотавка» покосился, фонарь мигал. Вокруг — ни души.
— А где поселок? — спросила Лена у водителя.
Тот сплюнул, закурил:
— Дак вон там, за полем. Три километра. Только там халупы старые, брошенные почти все. Новый поселок дальше, за лесом, километров семь.
И уехал.
Лена осталась одна. Темнота, ветер, сухая трава шуршит. Где-то ухнула птица. Рюкзак давит на плечи, живот тянет, ноги гудят.
— Ну и куда теперь? — спросила она у пустоты.
Пустота не ответила.
Она пошла туда, где темнели силуэты. Через поле, по тропинке, которую еле различала в сгущающихся сумерках. Шла долго, минут сорок, спотыкалась о кочки, несколько раз чуть не упала.
Поселок встретил ее тишиной и черными провалами окон. Мертвый поселок. По дороге попадались дома с заколоченными ставнями, с провалившимися крышами, с заборами, которые развалились от времени. Ни огонька, ни звука.
— Господи, — выдохнула Лена. — И что теперь?
Она прошла по единственной улице, вглядываясь в дома. Один, второй, третий. Все одинаково мертвые. Надежда таяла с каждым шагом. И вдруг — дом. Стоит чуть на отшибе, окруженный старыми яблонями. Целый!!! Крыша на месте, окна целые, хоть и грязные. Дверь заперта на обычный крючок снаружи.
Лена подошла, потянула. Дверь открылась со скрипом. Темно — хоть глаз выколи. Лена включила фонарик на телефоне и ахнула. Прихожая, потом комната. Дорогая мебель, камин, облицованный камнем, ковер на стене. Ламинат, правда, вздулся кое-где от сырости, но в целом — дом как дом. Добротный, не бедный.
Она прошла дальше, открыла платяной шкаф. Внутри — банки с консервацией, крупы, сахар, соль, макароны, тушенка. Ровными рядами, будто кто-то готовился к зиме и ушел.
— Ничего себе...
В спальне стояла большая кровать с ортопедическим матрасом, заправленная покрывалом. Подушка, простыня сложена. Лена присела на край и матрас тут же мягко прогнулся. Веки тяжелели, ноги гудели, живот ныл, мысли путались. Надо идти дальше, искать людей, но сил нет совсем.
— Переночую, — решила она. — А утром видно будет.
Девушка скинула рюкзак, сняла куртку и легла поверх покрывала. Подушка пахла не сыростью, а сухой травой и забытьем. В голове мелькнуло: почему люди ушли из такого дома? Куда? Умерли? Наследников нет? Но ответа не было, а глаза закрывались от усталости и нервного перенапряжения.
Луч луны пробивающийся сквозь грязное стекло, рисовал на полу узоры. Тишина стояла такая плотная, что казалась живой. Впервые за долгие месяцы Лена засыпала не под храп пьяного мужа, не в ожидании удара, а просто в тишине.
И спала крепко в эту ночь, без снов.
Солнце ударило в глаза сквозь грязное стекло, и Лена проснулась оттого, что затекло плечо. Она лежала на боку, поджав ноги к животу, и первую секунду вообще не понимала, где находится. Потом память включилась рывком — автобус, поселок, заброшенный дом, — и она села на кровати так резко, что в висках застучало.
Тишина. Только птицы за окном и где-то далеко, кажется, петух.
— Петух? — удивилась Лена вслух. — Откуда здесь петух?
Она подошла к окну, осторожно выглянула из-за пыльной занавески и обомлела. Поселок не был мертвым. То есть большинство домов действительно стояли заколоченными, но в некоторых — она теперь отчетливо видела — висели занавески, в палисадниках росли цветы, а у крайнего дома, метрах в десяти от ее убежища, копошилась в огороде какая-то старуха в платке. Чуть дальше виднелся еще один жилой дом, оттуда шел дымок из трубы.
— Ой, мамочки, — прошептала Лена и присела под окном, чтобы ее не заметили.
Сердце забилось часто-часто. Значит, здесь живут люди. Настоящие. И они могут заметить, что в заброшенном доме кто-то поселился. Могут прогнать. Могут в полицию заявить. Могут...
Лена перебрала в голове с десяток вариантов, один страшнее другого, и замерла. А может, не прогонят? Может, они нормальные? Старики, вон, с виду обычные. Бабка в огороде копается, дед, наверное, в доме сидит. Может, им все равно?
Первые два дня она решила сидеть тихо, как мышь. Из дома — ни ногой. Окна не открывать, свет не включать, воду лить по чуть-чуть, чтобы не шуметь. Воды, кстати, в доме не было — ни горячей, ни холодной. Но Лена нашла на кухне старый фильтр-кувшин и несколько пятилитровых бутылок в кладовке, почти полных. Видимо, хозяева оставили про запас. Хватит на неделю, если экономить.
Целыми днями Лена читала. Книг в доме оказалось — тьма. Целый стеллаж в гостиной, от пола до потолка. Классика, детективы, женские романы, даже какие-то энциклопедии. Лена брала по очереди, читала жадно, проглатывая страницы, чтобы не думать о том, что будет завтра. Чтобы не сойти с ума от тишины и неизвестности.
За два дня она прочитала три книги. Про любовь, конечно. Дурацкие, наивные, где все заканчивалось свадьбой и хэппи-эндом. Лена читала и злилась — врут все. Не бывает так. А потом плакала и читала дальше.
Еду экономила еще жестче, чем воду. Две банки тушенки открыла, сухарей немного погрызла. Остальное — пусть лежит, вдруг пригодится. Стариков она изучала, подглядывая в окно. Бабка выходила в огород два раза в день — утром и ближе к вечеру. Дед вообще не показывался. Один раз мимо проехал на велосипеде какой-то мужик, молодой, в кепке, свистнул и скрылся за поворотом. И все. Больше никого.
На вторую ночь Лена лежала на кровати, смотрела в потолок и понимала: дальше так нельзя. Не может она сидеть в этом доме вечно. Ей рожать через пять месяцев. Ей надо к врачу, ей надо на учет вставать, ей надо думать, где брать деньги, ей надо... все надо.
— Завтра пойду в село, — сказала она себе шепотом, чтобы никто не услышал. — В село… за лесом. Узнаю, может, работа какая есть. Может, в магазин продавцом возьмут. Или уборщицей. Или... ну не знаю. Выкручусь как-нибудь.
Она вспомнила, что телефон свой старенький оставила дома, специально. Чтобы Саша не нашел по геолокации. Чтобы вообще не нашел. Но сейчас это казалось ошибкой. Вот бы позвонить сейчас в какой-нибудь кризисный центр для женщин. Она слышала, такие есть. Помогают тем, кто от мужей бежит. Жилье дают, работу помогают найти, с детьми сидят. Надо было заранее узнать, конечно. Дура. Ну дура и есть.
— Ладно, — вздохнула она. — Завтра в селе спрошу, может, у кого телефон есть. Позвоню. Должна выкарабкаться.
Она погладила живот, который уже начал округляться, и закрыла глаза. Утром все решится.
Утром все решилось, но совсем не так, как она планировала.
Лена проснулась рано, умылась холодной водой из бутылки, причесалась, надела чистую футболку, поправила джинсы, которые уже начинали сходиться на животе с трудом. Посмотрела на себя в мутное трюмо — ничего, жить можно. Не красавица, но и не уродина. Авось не прогонят.
Она уже взяла рюкзак, уже подошла к двери, уже протянула руку к крючку, как вдруг дверь распахнулась сама. От резкого движения. Снаружи.
Лена отскочила назад, врезалась спиной в стену и замерла.
На пороге стоял мужчина. Лет шестидесяти пяти, в джинсах, легкой ветровке и кепке. Из-под кепки торчали седые брови, под носом – усы. При виде незнакомой девушки, брови пенсионера полезли вверх так высоко, что, кажется, собрались сбежать на лысину.
— А это кто у нас здесь? — спросил он и вдруг улыбнулся. — Неужели лесная русалка?
Лена открыла рот, но звук оттуда не вышел. Вообще никакой. Она только смотрела на этого мужика, на его усы, на его доброе лицо, на руки, которыми он держался за дверной косяк, и чувствовала, как подкатывает тошнота. А потом она расплакалась. Громко, по-детски, взахлеб, размазывая слезы по щекам и не в силах остановиться.
— Простите меня! — завыла она. — Простите, пожалуйста! Я думала, дом заброшенный! Думала, никто не живет! Я только переночевать зашла, а потом осталась, потому что темно было, а потом... я сейчас уйду, честное слово, сейчас же уйду! Я ничего не трогала! Только две банки тушенки съела и сухари немножко! Я все возмещу, я заплачу, у меня деньги есть, я...
— Погоди, — перебил мужчина. — Погоди, я сказал. Хватит рыдать, а то потоп в доме устроишь.
Он улыбнулся еще шире, прошел внутрь, прикрыл за собой дверь и кивнул на кухню:
— Давай сядем. Поговорим. Сначала — как ты здесь оказалась и кто ты вообще такая. Потом — будем решать, что с тобой делать. Идет?
Лена кивнула, вытирая слезы рукавом. Мужчина прошел на кухню, сел на табуретку, жестом пригласил ее сесть напротив. Лена села, сжалась в комок и уставилась в стол.
— Ну? — спросил он. — Рассказывай. Меня, кстати, Федор Иванович зовут.
— Я Лена, — всхлипнула она. — Я от мужа сбежала. Идти мне некуда. Я два дня здесь сижу, не знаю, что делать дальше.
— От мужа, значит, — Федор Иванович почесал затылок, сдвинув кепку на лоб. — А родители где? Родственники?
— Нет никого. Я детдомовская.
Федор Иванович присвистнул.
— Ну и дела. А муж чего? Бил?
Лена кивнула, не поднимая глаз.
— Бил. И унижал. И пил. И заставлял всякую тяжелую, бессмысленную работу делать. Я терпела долго, а потом поняла, что больше не могу и… ушла.
Она помолчала, а потом добавила тихо:
— Я беременна. Четвертый месяц.
Федор Иванович аж подскочил на табуретке.
— Час от часу не легче! — он хлопнул себя по бокам. — Ты что же это, девка, творишь? Как ты жить-то собираешься? С пузом, без денег, в сыром доме?
— Не знаю, — честно призналась Лена. — Думала, в село пойду, за лесом. Может, работу найду. На ферме там, или в магазин продавцом возьмут. И угол какой-нибудь дадут. Мы, детдомовские, стойкие. Выкарабкаемся.
— Выкарабкаемся, — передразнил Федор Иванович. — Ты меня извини, детка, но ты как с дуба упала? Убежала в никуда, без плана, без телефона, без ничего? А дальше что? Родишь в чистом поле под кустом?
Лена промолчала. Ей было стыдно, обидно и страшно одновременно. А еще — вдруг он сейчас выгонит? В полицию сдаст?
Но Федор Иванович вдруг вздохнул, снял кепку, почесал лысину и сказал уже спокойнее:
— Ладно, не реви. Давай по порядку. Дом этот, между прочим, действительно заброшенный. То есть не совсем. Хозяин его живет в городе, и сейчас так сложилось, что он сюда приезжать не может. Я, можно сказать, его помощник по хозяйству. Присматриваю, проверяю иногда. Вот приехал сегодня по его просьбе, вещи кое-какие забрать.
Лена подняла голову.
— А я сейчас уйду, — сказала она быстро. — Правда, уже собиралась. Только рюкзак возьму.
— Да сиди ты, — махнул рукой Федор Иванович. — Живи пока. Заодно и за домом присмотришь. Хозяин мой, Андрей Николаевич, не скоро еще приедет. Может, и вообще не приедет.
— В смысле? — не поняла Лена.
— В прямом. Тут история, — Федор Иванович замялся. — Долгая история. Короче, не бери в голову. Живи, говорю. Дом в порядке, и тебе крыша над головой. Не век же тебе под кустом рожать.
У Лены сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле.
— Вы серьезно? — выдохнула она.
— Серьезнее не бывает, — улыбнулся Федор Иванович.
— А ваш хозяин не будет против?
— Не будет. Мы с Андреем к чужой беде чуткие. Сами нахлебались... — голос его дрогнул, и он отвел взгляд. — Ладно, потом как-нибудь. А сейчас пойдем, поможешь мне кое-что собрать и в машину перенести. Тут недалеко, у поворота стоит.
— Конечно! — Лена вскочила так резво, что даже голова закружилась. — Конечно, помогу!
Настроение у нее взлетело до небес. Вот так просто? Неужели бывает? Неужели ей правда разрешили остаться? Федор Иванович уже шел вглубь дома, и Лена поспешила за ним.
Они прошли в комнату за лестницей, которую Лена еще не исследовала. Девушка замерла на пороге.
Это была мастерская. Настоящая художественная мастерская. Мольберты, холсты, кисти, тюбики с краской, палитры, этюдники. На стенах висели картины — пейзажи, натюрморты, портреты. Все очень красивое, живое, яркое. И несколько незаконченных работ.
— Ничего себе, — выдохнула Лена.
Федор Иванович прошел к стеллажу и начал собирать кисти в коробку.
— Ваш хозяин художник? — спросила Лена, разглядывая картины.
— Нет. Он бизнесмен. Жена его художница... была.
— Была?
— Марина… умерла два года назад.
Лена почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Простите...
— Да ладно, — Федор Иванович махнул рукой, но видно было, что тема ему тяжела. — Жизнь, она такая.
Он продолжил собирать краски, а Лена все смотрела на картины. Одна особенно привлекла ее внимание — женский портрет. Молодая женщина с длинными русыми волосами, грустными глазами и легкой улыбкой. Очень красивая и… очень печальная.
— Марина, — сказал Федор Иванович, перехватив ее взгляд. — Это Андрей ее писал. Он не художник, но для нее старался. Она учила его.
— Красивая, — тихо сказала Лена.
— Да. Красивая была. И добрая. И хворая все время… хилая совсем. Беременность тяжелая была, врачи предупреждали. Но она очень ребенка хотела. И Андрей хотел. А в итоге...
Он замолчал, отвернулся, стал укладывать холсты.
— Что? — шепотом спросила Лена, хотя уже догадывалась.
— При родах умерла. И она, и дите. Не спасли.
Лена вздрогнула так, будто ее ударили. Рука сама собой легла на живот, пальцы вцепились в ткань футболки. Глаза расширились, стали огромными, как блюдца.
— Ну вот, — Федор Иванович увидел ее реакцию и покачал головой. — Говорил же тебе, не надо было спрашивать. Ладно, не бери в голову. Ты здоровая, молодая, крепкая. У тебя все хорошо будет. Ты не Марина. Поняла?
Лена кивнула, но руку с живота не убрала.
— Давай, помогай, — сменил тему Федор Иванович. — Кисти вот эти возьми, легкие. А я холсты понесу. И краски. Понесли.
Они вышли из дома, и Лена впервые за два дня оказалась на улице. Солнце слепило, птицы орали, пахло травой и чем-то сладким. У калитки стояла старенькая машина, вся пыльная, но на ходу. Федор Иванович загрузил холсты в багажник, Лена аккуратно поставила коробку с кистями на заднее сиденье.
— Ну, бывай, — сказал он, закрывая дверцу. — Я как-нибудь еще приеду, кое-что забрать остальное. А ты живи. Соседям скажу, что девушка живет по разрешению Андрея Николаевича. Не бойся, не тронут.
— Спасибо вам огромное, — Лена чувствовала, что снова начинает плакать, но теперь уже от радости. — Я не знаю, как вас благодарить...
— Ничего не надо, — отмахнулся Федор Иванович. — Живи и радуйся. И ребенка рожай здорового. А там видно будет.
Он сел в машину, завел мотор и уехал, подняв облако пыли. Лена осталась одна. Посмотрела на дом, на небо, на свой живот, который под футболкой уже заметно округлился.
— Спасибо, — сказала она неизвестно кому. — Спасибо.
Вернулась в дом и первым делом огляделась уже по-хозяйски. Раз уж можно не прятаться, надо порядок наводить. Она прошлась по комнатам, прикидывая, что где будет. Две комнаты решила закрыть на ключ, чтобы лишнего не трогать. А кухню и гостиную — вымыть, вычистить, и здесь поселиться. Там и диван есть, и стол, и книги. Нормально.
Весь день она мыла, скребла, протирала. Нашла в кладовке старое ведро и тряпки, воду грела на электрической плите, которая прекрасно работала. К вечеру руки гудели, спина ныла, но на душе было светло и спокойно… впервые за долгое время.
Она уже собралась ложиться спать, как вдруг услышала шум мотора. Выглянула в окно — к дому подъезжала знакомая «Нива».
— Федор Иванович? — удивилась Лена. — Чего это он так поздно?
Сердце оборвалось. А вдруг хозяин передумал? Вдруг он звонил и сказал, чтобы Лену выгнали? Вдруг сейчас приехали сказать, что она должна убираться? Она стояла посреди гостиной, сжимая в руках мокрую тряпку, и смотрела, как Федор Иванович вылезает из машины, поправляет кепку и идет к дому.
Дверь открылась.
— О, трудишься, — кивнул он на тряпку. — Молодец.
— А вы чего так поздно? — спросила Лена, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Да забыл кое-что в мастерской. Думал, завтра заберу, а потом решил — чего тянуть. Ты не пугайся, я быстро.
Он прошел в мастерскую, повозился там минут пять, вышел с какой-то небольшой коробкой.
— Ну, все, бывай.
— Федор Иванович, — окликнула его Лена. — А хозяин... он правда не будет против, что я здесь живу?
Федор Иванович остановился в дверях, обернулся.
— Не будет. Я сказал, значит, не будет. Живи спокойно.
— А можно я завтра в райцентр съезжу? — спросила Лена. — Мне к врачу надо, на учет становиться. Я узнаю, как автобусы ходят...
— В райцентр, говоришь? — Федор Иванович почесал затылок. — Далековато. Автобусы тут раз в день, утром, а обратно – вечером. Ты уж не опоздай.
У Лены отлегло от сердца.
— Спасибо вам огромное. Правда. Я даже не знаю...
— Да ладно тебе, — махнул рукой Федор Иванович. — Спи давай. Завтра рано вставать.
Он ушел, а Лена еще долго стояла посреди комнаты и смотрела на закрытую дверь.
— Неужели повезло? — спросила она у тишины. — Неужели бывает?
Тишина не ответила, но Лене показалось, что она улыбнулась.
Утром Лена проснулась рано. Солнце только начинало золотить верхушки яблонь за окном, а она уже умылась, оделась и сидела на кухне и помешивала чай. Она так размечталась о поездке в райцентр, о враче, о том, как встанет на учет, что когда услышала звук мотора, приближающийся ко двору, даже не обратила внимания, а когда услышала как громко хлопнули дверцы машины, вскочила и прилипла к стеклу. К калитке подъехала знакомая машина. Это снова был Федор Иванович. Он выбрался из машины, поправил кепку и неторопливо направился к дому.
— Ну, — прошептала Лена, прижимая руки к груди. — Ну, давай же.
Дверь открылась. Федор Иванович вошел, увидел ее — стоит посреди комнаты, руки к сердцу прижала, глаза в пол-лица.
— Здравствуйте, Федор Иванович, — выдохнула она. — Что, не разрешил ваш хозяин?
Мужчина вздохнул, развел руками.
— Не разрешил, Лена.
У нее внутри все оборвалось. Рухнуло куда-то вниз, в пятки. Она даже дышать перестала.
— Но ты не пугайся раньше времени, садовая голова, — вдруг улыбнулся Федор Иванович и добавил: — Сказал, чтобы ты собирала вещи и ехала со мной. К нам.
— Зачем? — Лена смотрела на него, не веря.
— Затем, что в доме сыро, дров нет, а ты женщина в положении, — Федор Иванович говорил и размахивал руками, будто дирижировал оркестром. — Андрей Николаевич сказал: «Немедленно вези ее в город. Пусть в гостевой комнате живет. Нечего беременной в сырости сидеть».
Лена слушала и чувствовала, как к глазам подступают слезы. Опять. В последнее время она только и делала, что плакала. Но теперь — от облегчения.
— Ой, Федор Иванович, — выдохнула она. — Это же неудобно! С какой стати я у вас буду жить? Мне и заплатить-то нечем за комнату...
— Есть чем! — перебил он и хитро прищурился. — Готовить умеешь?
— Умею, — кивнула Лена.
— Вот и будешь кухней заведовать! — обрадовался Федор Иванович. — Я, понимаешь, один не справляюсь со всеми делами. Не мальчик уже, чай. А Андрей никого нанимать не хочет. Прислугу, значит.
— Почему? — удивилась Лена. Она уже поняла, что Андрей Николаевич Поляков — человек обеспеченный. Дом, бизнес, деньги имеются... Почему бы не нанять помощницу?
Федор Иванович замялся, отвел взгляд.
— Видеть он никого не хочет. Вернее, не может увидеть... ну, то есть... — он запнулся, подбирая слова. — Я это... для связки слов сказал.
— Ваш хозяин слепой? — Лена даже рот приоткрыла от неожиданности.
Федор Иванович тяжело вздохнул и кивнул.
— Да, Леночка. Уже полтора года. Ослеп от стресса... от горя, можно сказать.
— Так бывает? — тихо спросила она.
— Бывает, милая. В жизни все бывает.
Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на полке, но Лена заметила, как дрогнули его руки.
— Ладно, — сказал он наконец, справившись с собой. — Ты собирайся, повариха моя будущая. А я пока еще кое-что заберу, что вчера не успел.
Лена пошла в спальню, где лежал ее рюкзак. Собирать было немного — те же две футболки, джинсы, паспорт, остатки денег. Она сложила все аккуратно и задумалась: за что людям такое горе? Обеспеченные, любовь у них была большая, и вдруг — раз. И слепота. И смерть жены с ребенком. Несправедливо как-то все устроено.
Через час они уже ехали в город. Лена смотрела в окно на проносящиеся мимо поля, перелески, редкие деревеньки и пыталась представить, что ее ждет. Незрячий хозяин, огромная квартира, работа поварихой. Звучало как сон.
Когда машина остановилась во дворе элитного дома в центре города, Лена поняла, что сон этот оказался очень дорогим. Четырехэтажное здание из красного кирпича, всего четыре квартиры — по одной на этаже. Федор Иванович провел ее через мраморный холл, вызвал лифт с зеркалами и кожаными диванами.
— Четвертый этаж, — сказал он. — Весь наш.
Лифт открылся прямо в прихожую. Лена вышла и замерла.
Она никогда не видела такого. Огромный холл размером с трехкомнатную хрущевку, в которой они жили с Сашей. Панорамные окна от пола до потолка, сквозь которые лился солнечный свет. Посередине — овальный стол на двенадцать персон, темного дерева, массивный, как музейный экспонат. Белоснежные ковры на паркете. Тишина. Такая тишина, что закладывало уши.
Лена почувствовала себя муравьем, случайно заползшим в хрустальную вазу. Она боялась дышать, боялась ступить на ковер своими старенькими стоптанными тапочками.
— Проходи, — Федор Иванович взял ее за локоть и потянул вперед. — Сейчас все покажу.
Он водил ее по комнатам, как экскурсовод по музею. Кухня — размером с их прежнюю квартиру, вся в белом мраморе и хромированной технике. Кладовая, где продуктов хватило бы на роту солдат. Терраса, выходящая на крышу, с шезлонгами и живыми цветами в кадках. Гостевая комната — светлая, уютная, с огромной кроватью.
Лена шла и боялась что-нибудь задеть. Ковры обходила по краю, стараясь наступать только на паркет.
— Ты чего, как не родная? — удивился Федор Иванович, заметив ее маневры. — Зачем ковры обходишь?
— Боюсь испачкать, — призналась Лена.
— Брось! — махнул рукой мужчина. — Пачкай. Хоть кто-то здесь что-то испачкает. А то все стерильно, как в морге.
Он вздохнул и отвел глаза. Лена поняла: здесь давно не было жизни. Настоящей, шумной, с гостями и смехом. Только тишина и белые ковры.
— Извините, — спросила она тихо. — А где Андрей Николаевич?
— В кабинете, — Федор Иванович кивнул в сторону закрытой двери в конце коридора. — Делами занимается, аудиокниги слушает. Ты это... к нему не заходи.
— Он же не видит, — удивилась Лена. — Как узнает, что я вошла?
— Не видит, да, — согласился Федор Иванович. — Но людей вокруг не хочет. Вообще. В депрессии он, понимаешь? Бесконечной такой. Только мне рад, еще заместителю своему, Толику, да бухгалтеру Василию Васильевичу. Они сейчас дела ведут, пока он... ну, пока он не может.
Лена кивнула.
— Хорошо. Не буду на глаза попадаться. Ой, извините, я хотела сказать...
— Понял я, не оправдывайся, — улыбнулся Федор Иванович. — Пошли, покажу, где что на кухне. Завтракать будем.
С этого дня для Лены началась новая жизнь. Да, такая, о которой можно только мечтать. Готовила она теперь много и с удовольствием. Когда с мужем жила, готовить было не в радость, все равно Саше не угодишь, ему все не так, А здесь… варила супы, жарила котлеты, пекла пироги, экспериментировала с салатам и за все ее благодарили. Продуктов было полно, техника работала отлично, и Лена вдруг поняла, что получает от готовки настоящее удовольствие. В детдоме они дежурили на кухне по очереди, и ей всегда нравилось чистить картошку и замешивать тесто. А Саша запрещал технику кухонную покупать, говорил, что – не барыня и так сойдет.
Федор Иванович ел все и нахваливал. Иногда добавки просил. А про хозяина говорил: «Нравится ему. Все съедает, ни разу не пожаловался».
Но самого хозяина Лена не видела. Каждый раз, когда завтрак, обед или ужин были готовы, Федор Иванович загружал поднос и уносил в кабинет. Дверь открывалась ровно настолько, чтобы протолкнуть поднос, и сразу закрывалась. Лена ни разу не увидела даже тени.
После обеда она была свободна. Записалась в женскую консультацию, прошла первый скрининг. Врач сказала, что все хорошо, ребенок развивается нормально, беременность протекает благополучно. Лена вышла из кабинета и расплакалась прямо в коридоре — теперь уже от счастья.
Город, в который она попала, находился в двухстах километрах от ее прежней жизни. Здесь никто не знал ни ее, ни Сашу, ни Тамару Михайловну. Лена гуляла по улицам, рассматривала витрины, дышала воздухом и чувствовала, как внутри распускается что-то теплое и живое.
Она почти не думала о муже. Иногда, вечером, лежа в своей огромной кровати, она вспоминала его пьяные глаза, его кулаки, его слова «сирота безродная». И удивлялась: как она это терпела? Почему не ушла раньше? А потом отгоняла эти мысли. Хватит. Прошлое кончилось. Ищет ли он ее? Может, ищет. А может, и рад, что дура Ленка сама исчезла и не претендует на часть квартиры.
Лена решила: не нервничать попусту, а решать вопросы по мере поступления. Сейчас ей вообще нельзя нервничать. И тем более, у нее есть крыша над головой, есть работа, есть ребенок под сердцем. А остальное — приложится.
Одно только не давало покоя — хозяин. Не сам, а то, что она его ни разу не видела. На фотографиях, которых в квартире было множество, Андрей Николаевич выглядел красивым мужчиной лет сорока, с умными глазами и легкой улыбкой. Рядом с ним всегда была Марина — женщина с портрета, тонкая, светлая, очень красивая. Они стояли обнявшись, или сидели в кафе, или лежали на пляже. Счастливые. Живые.
Над камином висел огромный портрет Марины. Лена каждый раз, проходя мимо, останавливалась и смотрела. Красивая, печальная и… мертвая уже два года.
Как, наверное, тяжело Андрею Николаевичу, думала Лена. Потерять такую любовь, да еще и зрение следом. И остаться в этой огромной пустой квартире, где каждый угол напоминает о ней.
Однажды утром Лена вернулась с прогулки раньше обычного. Она хотела забежать на кухню, попить воды, и уже открыла дверь, как вдруг замерла в холле, у комода, стоит мужчина. Высокий, худой, в темном свитере и домашних брюках. Он держал в руках фотографию в рамке — ту самую, где они с Мариной на берегу моря — и водил пальцами по стеклу, будто пытался нащупать черты лица.
Лена замерла, стараясь даже не дышать, а мужчина вдруг вздрогнул, повернул голову в ее сторону.
— Лена, это Вы? — спросил он тихо.
Голос у него оказался низким, приятным, но каким-то очень усталым.
— Я, — выдохнула Лена и почувствовала, как голос ее дрожит.
Сейчас начнется. Сейчас он скажет, что она не должна здесь ходить, что если она настолько глупа, что не может запомнить правила этого дома, то пусть убирается в свою комнату и не высовывается. Но Андрей Николаевич ничего не сказал. Он аккуратно, почти бережно поставил фотографию на комод, развернулся и, слегка касаясь рукой стены, ушел в свою комнату.
Дверь закрылась бесшумно, а Лена еще долго стояла в прихожей, прижимая руки к груди и пытаясь унять сердцебиение. Познакомиться снова не удалось…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.