- Откройте рот пошире, не бойтесь, открывайте!
Стоматолог, маленькая женщина с острым носиком, словно клюв у воробья, заглянула Леониду в рот, и сделала это так заинтересованно, будто впервые видит зубы.
- Так, так, вот этот мы подлечим, а вот этот похоже придётся удалять.
Она стучала по зубам ложечкой и бормотала непонятные слова, а потом нажала на язык:
- А это что у нас такое?
Бугорок справа на языке, почти не мешал Лёне, ну, вылез и вылез, рассосется как-нибудь, мало ли что появляется в организме с годами.
Но стоматолог, к которому его с трудом загнала жена, заинтересовалась пупырышком, и оставив пациента с открытым ртом на кресле, позвонила кому-то. Через пять минут в рот Леонида заглядывали уже двое, а он испуганно таращился на огромные, толстые пальцы пришедшего.
- К специалисту, обязательно!
Сказал тот, у кого большие пальцы, и ушел, а потом Лёне настоятельно порекомендовали и несмотря на его вялые попытки отказаться, записали на приём к онкологу.
Так начались его мучения, уплотнение на языке напугало всех, и после соскобов и анализов, ему вынесли страшный диагноз.
Положительный - так было написано на бумажке, Леонид обрадовался что всё хорошо, раз положительно. Но жена заплакала, она чаще ходила по врачам и разбиралась в анализах лучше, чем он.
- Нужно резать - было сказано в конце всех мытарств - пока не поздно!
Уплотнение, поняв что его собираются вырезать, стал увеличиваться и даже мешать, поэтому, несмотря на все свои страхи, Лене пришлось согласиться. Его положили в больницу, чтобы подготовить к операции, жена приходила каждый день, приносила бульоны и овощи, а он ел и боялся предстоящего. А еще к этому страху присоединилась безотчетная, непонятная тоска, по ночам она влезала в душу и мозг, выворачивала всё позабытое и постыдное. Лежа на больничной койке, Лёня понял, что эта неделя может стать его последними днями, и липкий страх овладел телом.
За пятьдесят лет жизни он пережил всякое, в молодости успел прихватить краешком бандитские разборки, за что отсидел пять лет. Произошло это на переломе эпох, и он вернулся из заключения в страну, где усиленно наводили порядок и не приветствовали "пальцы веером".
Леонид был не самым глупым, он решил что нужно стать законопослушным гражданином, нашел работу, женился и зажил тихо, не отсвечивая.
В своей жизни он видел и нож у лица и кровь, дрался так, что стиралась кожа с кулаков, но такого страха, как сейчас, не испытывал никогда.
Понимание того, что он во власти какого-то уплотнения на языке, что именно оно решает, жить ему или не жить, высасывало все силы. А без уверенности в своих силах и ощущения превосходства, его почти двухметровое тело оказалось всего лишь материалом для хирургов. Оно, это тело чувствовало, что не решает ничего, и даже не в состоянии защитить себя от грядущего и стал бояться всего.
Бессонными ночами он краснел от стыда и покрывался потом, вспоминая слёзы матери, умоляющего его не связываться с бандитами. А он толкнул ее тогда, и посоветовал не лезть не в своё дело, но когда Леню посадили, именно мама пыталась помочь ему, нанимая адвокатов. А потом приезжала на свидание, с полными сумками еды и курева, поддерживала на сколько ее хватило.
Именно на больничной койке, Леониду пришлось признать себе, что он виноват в том, что мама едва пережила возраст, в котором теперь ее сын.
Кстати, сын...
У Лёни тоже есть сын, и он ни разу не пришёл к отцу в больницу, передавал только приветы и желал выздоровления, но так и не доехал. Передавал ли, или супруга сама придумывала и озвучивала, но каждый день Леня слышал тусклое - "привет передаёт".
"Наверное, он в обиде за то, что ударил его тогда"...
А когда?
В три годика, когда отказался есть кашу?
Или в пять лет, когда умолял купить красный трактор? В семь, за то что не мог запомнить буквы? В двенадцать, за запах сигарет? В тринадцать за непослушание? В четырнадцать, в пятнадцать?
Сын рос не таким, как хотелось отцу, он не дрался, не играл в футбол, и вообще был слюнтяем, плакал по любому поводу.
А ему хотелось чтобы Лёша был похож на него, смелого и решительного, во всяком случае, таким считал себя до последних дней. И он воспитывал в нём мужчину, иногда и ремнём, заставлял отжиматься и приседать, качать мышцы и плевать через зубы.
Зубы... Черт их побери, если бы он не пришёл к стоматологу, может...
Нет, не может, бяка на языке растёт и задевает щеку изнутри, ему трудно говорить и жевать.
- Почему Лёшка не приходит - спросил он жену, когда та в очередной раз явилась с контейнерами для еды - мог бы зайти хоть разок.
- Не хочет - коротко сказала жена, раскладывая на тумбочке яблоки - он сказал, что снимет квартиру с друзьями, когда тебя выпишут.
- С чего это вдруг - разозлился Лёня, - что это ему дома не живётся?
- Сказал, что с тобой со здоровым, нереально рядом находиться - жена достала из пакета банку с бульоном - а больной тем более все нервы вымотаешь.
- Не охренели вы там?
Леня со злостью толкнул жену в бок, но та не смолчала как обычно, а повернулась и прошипела, как змея:
- Ещё раз замахнешься, будешь сам себе манную кашу варить!
- Ты чего?
Удивился муж и не находя выхода раздражению, пнул изголовье кровати:
- Разговорчивая какая стала, смотрю!
- Стала - спокойно согласилась супруга - а вот тебе похоже, придётся замолчать скоро, язык поганый укоротят.
- Заткнись! Пошла вон!
- Ну и пошла - жена развернулась и ушла, не разобрав до конца принесённое, и не оглянулась. Пакет с едой остался на полу, и стал медленно оседать, как виноватая собака, опуская уши-ручки.
Лене хотелось вскочить и догнать ее, дать хорошего леща, но страх холодной рукой прижал к постели. И снова отнял всю силу и решимость, не позволив разобраться с обнаглевшой бабой.
Эта стерва права, ему придётся учиться разговаривать по-новой, с сильно укороченным языком, хирург обьяснил что вырежут середину и пришьют обратно кончик. Представить это он не мог, и разглядывая язык в зеркале, недоумевал, что же там останется, если вырезать середину.
В день операции он проснулся отдохнувшим, наверное организм отбоялся своё, и решил что пора смириться с предстоящим. Завтракать не разрешили, и голод беспокоил больше, чем всё остальное, и время тянулось медленно, поэтому он обрадовался, когда за ним пришла медсестра.
В предоперационном помещении, его переодели в застиранную рубашку, и провели туда, где горели нестерпимо яркие лампы.
"Они не дают тени", вдруг вспомнилась информация про эти самые лампочки на потолке, и даже захотелось проверить, правда ли это.
Но на опыты время не дали, помогли лечь на операционный стол, и велели не смотреть на инструменты, разложенные рядом.
- Смотрите лучше на потолок - посоветовал анестезиолог - вы просто заснёте и проснетесь, когда все закончится.
Но ничего не произошло и не закончилось, зачем он повернул голову туда, Леонид сам не понял, вокруг стояли люди в халатах и масках, все одинаковые, там и смотреть не на кого и не на что.
- Тссс!
Одна из них, это точно была женщина, Леонид понял по фигуре, приложила палец к губам, точнее к маске. Она стояла в стороне, как будто лишь наблюдала за происходящим, и не собиралась участвовать ни в чём.
- Что случилось? Что с ним происходит?
Сердце подскочило к горлу, от ужаса он дёрнулся всем телом на столе, в глазах потемнело и что-то оборвалось в голове.
- Давление растёт - услышал он чей-то встревоженный голос, и провалился во тьму, напоследок почувствовав, как под ним растекается горячая лужа.
Когда Леня очнулся, он лежал в другом месте, и над ним висели трубочки с прозрачной жидкостью.
- И что это с вами было?
Спросил хирург, он зашёл, как только ему сообщили, что Леонид пришёл в себя.
- У вас резко поднялось давление, и нам пришлось отменить операцию, видимо вы испугались предстоящего. Постарайтесь успокоиться и не думать ни о чём, мы не можем бесконечно откладывать, нужно удалять опухоль немедленно.
Леонид молчал и кивал соглашаясь, но ему было страшно осознавать, что рядом находится та, у которой есть повод с ним разобраться. И возможность легко справиться со здоровым мужиком, пока он будет без сознания.
Он сразу понял, кто ему велел молчать, и осознал, что теперь не отвертишься, она нашла его тогда, когда Леня не в состоянии постоять за себя.
Он не знал, как ее зовут, где она живёт, не знал ни тогда и понятия не имеет сейчас.
Просто шла девчонка в короткой юбчонке и цветастой кофточке по парку, и соблазняла своим видом Лёню. Сверкала ляжками, крутила задом, а ведь почти смеркалось, вот чего она забыла в парке, не иначе искала себе приключения.
Она сопротивлялась молча, не кричала, видимо стеснялась, а что может сделать подросток против здорового мужчины.
Он запомнил эти глаза, на грязном от земли и травы лице, тускло светящемся в полумраке, они ненавидели его, но Лёне было хорошо. От того, что получил удовольствие, от того что кто-то боится его и вообще, от осознания своей силы.
Он припугнул ее уходя, приложил палец к губам и сказал, сидящей на земле девчонке:
- Молчи, если хочешь жить!
А потом его посадили, но совсем за другие прегрешения, девчонка не заявила, и он забыл о ней через несколько дней.
И появилась тогда, когда Леонид стал уязвимым, беспомощным, и над ним можно было издеваться и даже убить незаметно. Если она медик, ей ничего не стоит поменять лекарства, подложить что-нибудь опасное, отравить еду, он видел такое в кино.
Как только разрешили вставать, он осторожно вышел в коридор, и стал искать ее, заглядывая в лица всем встречным, пытаясь угадать, под какой личиной скрывается враг.
Он помнил только глаза, полные ненависти, и больше ничего, надеялся найти и боялся встретиться взглядами. Два дня бродил по коридорам, не спал ночами, вздрагивая от каждого шороха, и закатил истерику, когда снова назначили день операции.
- Только не здесь, переведите меня в другую клинику - орал он, и стучал ногами, как капризный ребёнок - а лучше в другой город!
Оформление документов и согласование с клиникой в соседнем городе, заняло ещё не один десяток дней, и наконец, всё закончилось так необходимой операцией.
Леонид отходил от наркоза долго, слышал как стучит на стыках рельсов трамвай, "пи два в квадрате" вспомнилось ему из давней шутки. Вот этим квадратом и стучит, так любил говорить кто-то, а кто он так и не вспомнил. Почему-то девчонка вспомнилась, а шутник так и не вылез из глубин памяти, сидел в темноте и стучал, как трамвай на стыках - пи в квадрате, пи в квадрате.
Рот кажется забит ватой, онемела вся нижняя часть головы, а верхняя плохо соображала, глаза не хотели ни на чём сфокусироваться. Но здесь можно и расслабиться, не бояться тех, кто постоянно находится рядом, и обрабатывает раны. Вряд ли та, могла бы появиться здесь, чтобы добить, уничтожить его, но всё равно страх заставлял сжиматься и вздрагивать, когда к нему подходили. В реанимации за ним ухаживали медсестры, и все они чем-то напоминали ту, что прижала палец к губам. Лёня был в их полной власти, они могли сделать с ним что угодно, а он даже позвать на помощь не сумел бы.
Когда прошло онемение во рту, которое принял за вату, он попытался подать голос, но из горла вылезло лишь хрипение, обрубок языка не собирался переводить его на человеческую речь.
- Радуйтесь, что живы - сказал хирург, осматривая его перед выпиской, и сунул в руку салфетку, чтобы Леня вытер слёзы, бегущие по лицу - ещё немного, и могло быть хуже. Вы человек взрослый, умеете писать, читать, если не получится вернуть речь, есть жестовый язык, можно выучить и его.
Он ехал домой на такси, жена сама не смогла приехать, написала, что устала мотаться на двести километров в другой город, из-за его капризов. Теперь они только переписывались, сухо и коротко, о самом необходимом, словно чужие люди.
- В гости едем, или куда - спросил таксист, краем глаза разглядывая пассажира, что тянул воду из бутылки через соломинку - адрес напомните, когда будем подъезжать к городу.
Лёня показал рукой на горло и помахал рукой, чтобы от него отстали, язык жестов давился нелегко, но объяснить кое-что все же смог.
- Ааа, проблемы с горлом - догадался таксист и покачал головой - бывает, ну тогда молчи, молчи!