Вот исповедь от первого лица.
Меня зовут Сергей, мне 43 года. И если вы хотите узнать, как выглядит настоящий провал в жизни — посмотрите на меня в 7:30 утра. Я стою в пробке на этой старой, дребезжащей «Калине», которую купил пять лет назад в кредит. Кредит, кстати, до сих пор не закрыл.
Я честный человек. Можете верить или нет, но я ни разу в жизни не взял чужого, не подставил коллегу, не сжульничал. Я прихожу на завод ровно к восьми, встаю к станку (сейчас это называется «оператор ЧПУ», но сути это не меняет) и делаю свою работу. Я делаю её 20 лет. За это время я стал седым, у меня появился хронический радикулит и апатия.
Работа не любимая. Сказать, что она меня бесит — ничего не сказать. Она меня высасывает. Но я туда иду, потому что ипотека не спросит моего настроения, а ЖКХ не примет в качестве оплаты мои душевные терзания.
Жена. Света. Мы любили друг друга, честное слово. Но сейчас я смотрю на неё и чувствую только огромную, тяжелую усталость. Мы превратились в партнеров по управлению бытовым кризисом. Утром: «Сережа, надо отдать за продленку». Вечером: «Ты почему мусор не вынес?». Секс? Это что-то из разряда фантастики, для которого нужно, чтобы не болела спина, чтобы дети уснули пораньше, чтобы мы не поругались из-за денег. В общем, чтобы случилось чудо. Чуда не происходит.
Детям — 14 и 16. Я их обожаю. Правда. Я помню, как держал их в руках крошечными комочками, и клялся себе, что они будут жить лучше, чем я. Что у них будет все, чего не было у меня.
Они живут лучше. У них есть айфоны последних моделей (в рассрочку, конечно, куда ж без нее), хорошая одежда (на распродажах, но хорошая) и потребности, которые растут быстрее, чем мой сварной шов.
Но они меня ненавидят. Именно так. Они меня презирают.
Вчера вечером младший, Даня, сказал матери: «Папа опять пришел с завода воняет железом. У всех нормальные папы в офисах работают, в рубашках. А наш…» Он не договчил, но я услышал. Я стоял в коридоре, держа в руках этот самый пропахший маслом рюкзак, и чувствовал себя ничтожеством. Мне захотелось заорать, что если бы не этот «вонючий завод», у него бы не было ни айфона, ни кроссовок, ни крыши над головой. Но я промолчал. Потому что если я начну говорить это, значит, я признаю, что я — банкомат. Им не нужен я. Им нужны мои функции.
Самое больное — это школа. Каждое утро я подвожу их к школе. Машина у меня, как я сказал, Лада Калина. 2008 года. В ней всё гремит, подушка безопасности только одна (и та, наверное, уже спеклась), и чтобы зимой она завелась, нужно прочитать специальную молитву и вовремя заменить свечи.
Я всегда знал, что дети стесняются этой машины. Но неделю назад они перешли Рубикон.
Я подъезжаю к школе. Обычно я останавливался метрах в ста, чтобы они прошли пешком, но в тот день Даня проспал, и мы опаздывали. Я свернул к центральному входу, где высаживают детей на «Тойотах», «Хендаях» и новеньких «БМВ».
Даня побледнел. Серьезно, он стал белее мела. Он дернул ручку двери, но машина, как назло, заблокировалась (у меня кнопка заедает). И он, не глядя на меня, выдавил:
— Отец, притормози вон там, у столба. И не подъезжай к крыльцу.
Я не понял сначала. Думал, опоздал, переживает.
— Да ладно, быстрее будет, — сказал я, включая поворотник.
— Ты оглох?! — это уже старшая, Алиса. Ее голос резанул как ножом. — Тормози здесь! Мы не хотим, чтобы нас видели выходящими из этого... из этого корыта.
Я нажал на тормоз. Резко. Двигатель чихнул и заглох. Наступила тишина, только поворотник щелкал: тик-тик-тик.
Они выскочили из салона, даже не хлопнув дверью — чтобы не привлекать внимание. Даня накинул капюшон и быстро пошел в сторону входа, делая вид, что он вообще шел пешком. Алиса только бросила через плечо: «Могли бы хоть такси вызвать, раз встали с утра пораньше. Позорище».
Я сидел в салоне. Смотрел на их спины. Они зашли в школу, где висит плакат «Уважай старших» и где учителя говорят о семейных ценностях. А я сидел и смотрел на потертый руль.
Знаете, что самое страшное? Я не разозлился на них. Я разозлился на себя. Я сидел и думал: какого хрена я вообще их завел, если не могу обеспечить им уровень жизни, при котором они не будут стыдиться отца? Я мужчина. Я должен был стать добытчиком. А я стал обузой, которая подвозит их на позорище.
Я завел двигатель со второй попытки и поехал на работу. Там меня ждет начальник, который считает, что я ничего не делаю, хотя я выкладываюсь на 200%. Там ждет смена, после которой я приду домой, сяду на кухне, выпью чай (на спиртное нет денег) и услышу, что стиралка опять сломалась, а у Алисы нет денег на экскурсию.
В моей жизни нет просвета. Я — это функция по обеспечению и водитель. И главное, что держит меня в этом аду? Не любовь к Свете — от неё остался пепел. Не радость от детей — они меня презирают.
Меня держит кредит. Если я лягу или сломаюсь, банк заберет эту несчастную «Калину», которую ненавидят мои дети, и, возможно, начнет процедуру по ипотеке. И тогда они поймут, что «корыто» — это был не позор. Позор — это когда его нет вообще.
Я еду на работу. Сейчас 7:45. Через 10 минут я встану за станок. Я включу его и буду думать о том, как сегодня вечером, чтобы не видеть их лица, сам попрошу жену, чтобы она высаживала их завтра утром. Скажу, что у меня смена раньше начинается.
Пусть лучше я буду для них просто «тем, кто вечно на работе», чем «тем, из-за кого надо прятать лицо».