«Зря, братец, снял сапоги с мёртвой холо-о-одной ноги», — ревели в колонках «Король и шут», когда в мою комнату зашёл дядя Миша.
— Опять свои страшилки слушаешь? — спросил он с улыбкой.
— Это не страшилки, а панк!
«А мужик схватился за топор и проворно выбежал во двор»
— А по тексту настоящие страшилки. Кстати, если хочешь настоящей жути, я тебе расскажу, что на самом деле в старину у нас в деревне случилось. Про зеркало. Хочешь?
— Конечно!
— Тогда вырубай этот свой панк и слушай.
Бабка моя Рита, как я тебе уже рассказывал, любила вечерами при лампе истории свои плести. Огонь притушит, гребнем по волосам проведет, чайку прихлебнет и принимается за историю. Эту историю она рассказала мне в самом конце августа, когда я уже паковал вещи. Ночи стали заметно длиннее, принося с собой первую вечернюю прохладу, и бабка, вопреки обыкновению, сама начала свой рассказ, не дожидаясь моих просьб.
— Слушай, Мишка, — сказала она, — расскажу тебе про зеркало Дарьи. Это мне моя бабка рассказала, а ей — её бабка. Еще в стародавние времена это было, когда мужики на барщине спины гнули. Но в нашей деревне эту историю каждый знает.
Жила в нашей деревне девушка по имени Дарья. Сирота — мать при родах умерла, отец через два года в тайге сгинул, медведь задрал. Воспитала её тетка Матрёна, женщина суровая, но справедливая. Выросла Дарья красивой: коса русая до пояса, глаза серые, большие, а лицо такое светлое, будто солнцем изнутри горит. Тихая была, ласковая, слова дурного ни о ком не скажет. Любила по лесу ходить, травы собирать. Знала, какая трава от какой хвори помогает, этому её уже тётка Матрёна выучила, которая переняла секреты от сестры-травницы.
И был у Дарьи только один предмет от матери — маленькое зеркальце в серебряной оправе. Не деревенская вещь, тонкой работы, с узорами по краю. Откуда оно взялось у простой крестьянки, никто не знал. Дарья его берегла пуще глаза, носила при себе и никому в руки не давала. Говорили, что мать ей перед смертью шепнула: «Зеркало береги — в нём моя любовь к тебе. Пока оно с тобой, не пропадёшь».
Деревня их была такая же глухая, как наша. Лес кругом стеной, река рядом, до ближайшего села — двадцать вёрст по тайге. Жили тихо: лес валили, охотились, рыбу ловили. Приказчик помещичий раз в сезон наведывался, собирал, что положено, и уезжал. В остальное время деревня жила сама по себе, как маленький мир.
И всё бы хорошо, да стали в деревне беды случаться. Сначала мелкие: то молоко у коровы Потаповых скиснет за ночь, то куры у Семёновых нестись перестанут. Потом хуже: заболел сынишка старосты Евсея, трёхлетний Ванечка. Жар, бред, тело пятнами пошло. Лекаря-то нет, до уездного города далеко. Позвали Дарью — она ведь в травах понимала. Пришла, напоила мальчонку отваром, компрессы сделала. Через три дня Ванечка встал на ноги, бледный, но живой.
Только вот жена старосты, Агафья, не обрадовалась. Злая была баба, завистливая. Смотрела, как Дарья с её сыном возится, как мальчишка к ней тянется, и чернела лицом. А когда Ванечка выздоровел, стала говорить соседкам:
— Странно это всё. Сначала болезнь на ребёнка навела, а потом сама и вылечила. Чтобы все думали, какая она добрая да умелая. Ведьма она и есть. Мать её ведьмой была, и эта такая же.
Соседки сперва отмахивались. Но Агафья не унималась. Каждый день капала ядом. Корова захромала — Дарья виновата, мимо двора проходила. Рыба в сети не идёт — а вчера Дарью на берегу видели, стояла, шептала что-то. Урожай плохой — а у Дарьи на грядке всё растёт, потому что ворожит.
Самое удивительное, внучек, что всё это были обычные житейские дела. Обычные деревенские беды, какие каждый год случаются. Но когда человеку раз за разом повторяют одно и то же, он начинает верить. Так устроены люди.
К осени уже полдеревни косилось на Дарью. Те, кого она лечила, молчали — стыдно было и слово против неё сказать, и с Агафьей спорить. А те, кому она ничего плохого не сделала, — те громче всех кричали.
И тут умерла старая Лукерья. Лукерья и без того свой век доживала, за восемьдесят, почти слепая, ноги еле носили. Умерла тихо, во сне, как и положено в таком возрасте. Но Агафья нашла и тут виноватую.
— Дарья к ней на прошлой неделе отвар носила. «Лечила». А через пять дней Лукерья и померла. Совпадение?
Муж Агафьи, староста Евсей, был мужик не злой, но слабый. Жену свою боялся больше, чем медведя. И когда Агафья стала ему в уши день и ночь дуть, что Дарью надо из деревни гнать, а лучше — утопить, как ведьм топят, он сначала отнекивался. Но потом сдался.
Собрали мужиков, человек пятнадцать. Не всех — многие отказались, ушли по домам, двери заперли. Но пятнадцати хватило.
Пришли к Дарье вечером. Тётка Матрёна встала в дверях, не пускала.
— Совсем одурели? Девка вам зла не делала! Лечила вас, неблагодарные!
Оттолкнули Матрёну, вытащили Дарью на улицу. Та не кричала, не плакала. Только смотрела на них своими серыми глазами, и в глазах этих было такое, что некоторые мужики отвернулись и ушли. Но Агафья стояла рядом и подгоняла оставшихся.
Поволокли Дарью к реке. Октябрь был, вода уже студёная. По дороге Дарья только одно сказала, тихо, спокойно:
— Невинна я. Но раз вы так решили — Бог вам судья. Только знайте: зеркало моё не трогайте. Не ваше оно и не для вас.
Агафья услышала и усмехнулась.
Столкнули Дарью с обрыва в омут, самое глубокое место на реке. Вода сомкнулась над русой головой. Несколько раз Дарья всплывала, и каждый раз Агафья кричала мужикам, чтобы шестами её отпихивали от берега. На третий раз не всплыла.
Вернулись в деревню молча. Мужики разошлись по домам, не глядя друг на друга. А Агафья пошла в дом Дарьи. Матрёна лежала на полу — когда узнала, что сделали с племянницей, сердце не выдержало. Агафья даже не взглянула на покойную, лишь выхватила со стола зеркальце, лежавшее поверх вышитого полотенца. В деревне потом говорили, что старуху нашли только на утро и похоронили всем миром, пока Агафья любовалась обновой. Она даже не вздрогнула, забирая добычу почти из-под рук покойницы. Зеркальце матово поблескивало благородным металлом, а узоры по краям напоминали сплетение странных трав. Агафья прижала его к груди и, ни разу не оглянувшись на тело, юркнула за дверь.
Первую неделю ничего не происходило. Агафья торжествовала: вот видите, прогнали ведьму — и беды кончились. Правда, беды и до этого были обычные, и после — обычные, но кому какое дело. Зеркало она спрятала в сундук. Достала она его как-то из тайника, вгляделась в гладкую поверхность, но ничего, кроме своего самодовольного лица, не приметила.
«Тоже мне, ведьмина вещь», — подумала.
На восьмой день Агафья проснулась среди ночи. В избе было темно и тихо, Евсей храпел рядом, в углу сопел Ванечка. Всё как обычно. Но что-то было не так. Агафья поняла не сразу: из сундука шёл свет. Тусклый, зеленоватый, будто луна пробралась внутрь.
Встала, подошла. Открыла крышку. Зеркало лежало среди тряпок, и его поверхность не отражала мрак сундука, а светилась изнутри. Агафья, затаив дыхание, заглянула в него и обомлела: в глубине серебра плескалась речная вода, черная и холодная. Прямо из этой пучины на нее смотрела женщина в белом саване, чьи намокшие волосы змеились по берегу. Агафья в ужасе захлопнула сундук и просидела на лавке до самого рассвета.
Утром списала всё на разыгравшееся воображение и тяжёлый день. Но на следующую ночь проснулась опять. Свет из сундука был ярче. И на этот раз Агафья не подходила, но слышала: тихий-тихий звук, будто капли воды падают на пол. Кап. Кап. Кап.
Утром пол возле сундука был сухим. Агафья перекрестилась и решила, что зеркало надо убрать из дома. Завернула в тряпку, отнесла в амбар. Бросила в дальний угол, за мешки с зерном.
Три ночи спала спокойно.
На четвёртую проснулась от того, что кто-то стоял у кровати. Открыла глаза — и в лунном свете из окна увидела Дарью. Та стояла в мокром платье, с волос текла вода, и вода эта не капала на пол, а будто уходила в никуда, не долетая до досок. Лицо у Дарьи было белое, спокойное, глаза — открытые, неподвижные. И она сказала, тихо, как шелест:
— Отдай зеркало. Не твоё оно.
Агафья закричала. Евсей вскочил, зажёг лучину — никого. Только на полу мокрый след, будто кто-то босой прошёл от двери до кровати и обратно.
С этой ночи Агафья стала меняться. Осунулась, побледнела. Под глазами легли чёрные круги. Она перестала спать — боялась. Каждую ночь, стоило задрамать, ощущала могильную сырость и слышала, как волочится по доскам промокшая ткань и тихий голос:
— Отдай зеркало. В нём — мамина любовь. Тебе она не нужна.
Просыпалась Агафья в холодном поту, а на полу — цепочка мокрых следов от самой двери. Глянет на подушку, а там влажное пятно, будто кто-то мокрой головой рядом лежал.
А потом стало хуже. Среди дня, при свете, подошла Агафья к колодцу — набрать воды. Заглянула в тёмный круг и вместо своего отражения увидела лицо Дарьи. Та смотрела снизу, из глубины, и губы её шевелились:
— Отдай зеркало, Агафья. Мама ждёт.
Агафья отшатнулась, ведро полетело вниз. Подбежали соседи, заглянули в колодец — ничего, только ведро плавает.
Дальше — больше. В миске с водой, в луже после дождя, в самоваре — везде, где была отражающая поверхность, Агафья видела Дарью. Та не пугала, не кричала, не угрожала. Просто стояла в своём мокром платье, смотрела своими неживыми серыми глазами и повторяла одно и то же:
— Отдай зеркало. В нём моя мамина любовь. Тебе она жжёт руки.
И верно — руки у Агафьи стали гореть. Не огнём, а холодом. Пальцы синели, немели, будто она их в ледяную воду опускала. Особенно та рука, которой она зеркало из Дарьиного дома взяла. Грела у печи, заматывала в тряпки — ничего не помогало. Холод был внутри.
Через три недели Агафья не выдержала. Пришла к мужу и всё ему рассказала: и про свет из сундука, и про мокрые следы, и про голос, и про лицо в колодце. Евсей слушал, бледнел.
— Отнеси зеркало обратно, — сказал он. — В её дом. Положи, где взяла.
— Дом-то заколочен, — прошептала Агафья.
— Мало ли что заколочен. Оторви доску, пролезь и оставь зеркало там, где хозяйка его хранила.
Агафья пошла в амбар, полезла за мешки — и замерла. Зеркала не было. Обыскала весь амбар, каждый угол — нет. Кинулась домой, перевернула сундук — нет. Искала два дня, обшарила каждый закоулок — зеркало пропало.
А Дарья приходить не перестала. Только теперь она говорила другое. Стояла в углу избы, мокрая, тихая, и шептала:
— Поздно, Агафья. Было зеркало — была надежда. А теперь нет ни зеркала, ни надежды.
На следующей неделе колодец, из которого Агафья воду брала, начал мелеть и зацветать. Собрали мужики его чистить. Спустили Фрола на веревках, тот долго возился в иле, пока не наткнулся на что-то твердое. Поднял — зеркало Дарьи. Среди вонючей жижи оно лежало сухое и чистое, серебро блестело так, будто его только что отполировали. Фрол быстро оглянулся наверх — мужики там задымили махоркой, не смотрели. Он, недолго думая, спрятал зеркальце за пазуху. Вечером, уже дома, глянул в него мельком — и обмер. Из зеркальной глубины на него смотрела Дарья, и взгляд её был таким тяжелым, будто она из самой могилы его достала. Пока шел к дому старосты, Фрол всё тер глаза, но видение не пропадало. К Агафье он зашел сам не свой: лицо серое, губы трясутся. Выложил зеркало на стол перед Евсеем и выдохнул.
— Что такое? — спросил Евсей.
— Я в него посмотрел. А там — девка эта, Дарья. Стоит и на меня глядит. «Ты, — говорит, — не виноват, Фрол. Ты к реке не ходил. Но зеркало чужое не бери. Передай той, что взяла».
Агафья взяла зеркало трясущимися руками. Оно было ледяное, холоднее любого железа на морозе. Она заглянула в него — и увидела не своё лицо. В зеркале стояла Дарья, близко-близко, и лицо её не пугало больше. Оно было полным такой тихой грусти, что у Агафьи сердце сжалось от запоздалой жалости.
И Агафья вдруг увидела в этом лице то, чего при жизни видеть не хотела: доброту. Дарья была просто доброй девушкой, которая никому не желала зла.
— Отнеси зеркало на реку, — сказала Дарья из зеркала. — Туда, где меня утопили. Положи на воду. Мне его мама дала. Я без него маму найти не могу.
Агафья побежала к реке. Ночь, октябрь, листья под ногами скользкие. Выбежала на обрыв, к тому самому омуту. Река внизу чёрная, тихая, и лунная дорожка по ней. Агафья положила зеркало на воду. Оно не утонуло. Легло на поверхность, как лист кувшинки, сияя своей серебряной вязью.
Лунный свет упал на него, и зеркало вдруг вспыхнуло — ярко, бело, так что Агафья зажмурилась. А когда открыла глаза, зеркала на воде не было. Только круги расходились, широкие и ровные, будто кто-то большой и спокойный вздохнул из глубины.
И всё. Дарья больше не приходила. Руки отогрелись. Колодец стал обычным колодцем.
Только Агафья после того случая изменилась. Похудела, поседела, хотя ей и тридцати не было. Стала тихая, в церковь ходила каждый день. Говорят, до конца жизни на реку ходила — садилась на обрыв и сидела молча, смотрела на воду. Ждала чего-то. Или просто вспоминала.
А деревенские потом долго ещё между собой спорили. Одни говорили, что Дарья и правда ведьма была, что зеркало проклятое, колдовское. Другие — что невинную душу погубили, и зеркало просто несло в себе материнскую любовь, которая покоя не даёт, пока дочь не упокоится.
Батюшка их деревенский, отец Кирилл, говорил так: зеркало — это просто зеркало. А то, что Агафья в нём видела, — это её собственная совесть. Потому что совесть и есть то зеркало, в которое страшнее всего заглянуть.
Бабка Рита замолчала, допила свой чай, отложила гребень и принялась неспешно убирать волосы под платок.
— Баб, — спросил я, — а Агафью потом простили?
— А кто ж её простит, Мишка? Люди-то простили, она ж потом тихая стала, добрая даже. А вот сама себя — не знаю. Вряд ли. Есть такие вещи, которые сам себе не простишь, сколько ни живи.
Она задула лампу и добавила в темноте:
— Ты вот что запомни: чужого не бери и на чужое не зарься. А главное — не верь тем, кто чужую беду другим приписывает. Злее этих людей на свете нет.