Проблема буллинга и подростковой агрессии сегодня — не просто ЧП. Это зеркало. «У нас в обществе толерантность к агрессии снижена до минимального уровня. Жестокость, насилие — это, условно, как на Урале снег зимой», — говорит психотерапевт, кандидат медицинских наук Сергей Мостиков. В интервью URA.RU он объясняет, почему «трудный возраст» и «плохая компания» — это лишь ширма, за которой скрываются депрессия, желание мести и тотальное отсутствие эмоционального контакта с родителями.
Утром 26 марта в Челябинске восьмиклассник пришел в школу №32 с рюкзаком где среди учебников, лежали арбалет, газовый баллончик и сигнальный пистолет. Сначала он выстрелил в одноклассницу, а затем, словно в плохом триллере, выпрыгнул из окна. Девочка выжила. Сам стрелок — тоже. Но ответов на вопросы, которые возникают каждый раз после подобных происшествий, нет ни у кого. Почему дети берут в руки оружие? И где тот предел, за которым школьная драка превращается в попытку убийства?
— Сергей Владимирович, насколько корректно делить агрессию у детей и подростков на понятную, как реакцию на угрозу, и немотивированную — внезапные вспышки у подростков, казалось бы, на пустом месте? Существует ли вообще немотивированная агрессия или это всегда сигнал о проблеме?
— В психологии делят агрессию на инструментальную, когда я демонстрирую гнев, жестокость ради какой-то цели, и враждебную, когда я сам по себе достаточно озлоблен. Агрессия, в принципе, является атрибутом человеческих отношений. Мы все в той или иной степени агрессивны.
Например, отстаивая свои границы в отношениях или просто говоря «нет», мы уже проявляем мягкую, социально приемлемую, но агрессию. В самой агрессии проблем нет — главное, чтобы она, во-первых, выражалась в социально приемлемой форме и, во-вторых, соответствовала ситуации. Если эти элементы не аутентичны, возможны разрушительные для отношений с другими людьми последствия.
И всегда есть какой-то триггер. В ыявить его помогает ответ на вопрос, к акие события или действия заставят вас злиться еще сильнее. Человек говорит: «Я стану больше срываться на подчиненных, если буду чаще ругаться с женой».
— А если мы говорим о подростках…
— У подростков чаще всего агрессия является следствием отношений в семье. Дети обучаются агрессии. Есть исследования, которые показывают, что дошкольники в детском саду демонстрируют более разнообразный поведенческий репертуар в плане проявления агрессии, чем те, кто воспитывается дома.
Но эти результаты можно интерпретировать по-разному. Например, предположить, что благодаря социальному взаимодействию дети обучаются агрессии. Или посчитать, что у них более высокий уровень агрессии, так как они переживают фрустрацию в связи с увеличением дистанции от родителей.
Однозначно можно говорить лишь о том, что чем чаще ребенок сталкивается с проявлением агрессии — в жизни или на телеэкране — тем выше уровень толерантности к агрессии. То есть злость и жестокость становятся частью жизни. То есть, действует цепочка: «Я это видел. Такое бывает. Это возможно. Разрешено».
— То есть, запреты жестоких компьютерных игр и фильмов имеют под собой основание?
— Да. Ограничивая деструктивный контент, можно снизить уровень агрессии.
— Ребенок, подвергавшийся насилию или унижению, со временем превращается в агрессора. Как выглядит этот механизм перехода от пассивной позиции жертвы к активной позиции агрессора?
— Дети могут проявлять агрессию по-разному. Направлять ее вовне. Я — жертва, и становлюсь агрессором для других, чтобы психологически бессознательно совладать с травмировавшей меня ситуацией. В этой ситуации ребенок идентифицирует себя с агрессором: так обращались со мной, теперь я повторяю это с другими. Такой вариант больше характерен для мальчиков, для юношей.
У девочек мы чаще всего встречаем эпизоды аутоагрессии, то есть агрессии, направленной на себя. Это могут быть селфхарм (от англ. self-harm — самоповреждение), различные формы расстройства пищевого поведения, анорексия, булимия.
Когда нельзя выплеснуть агрессию на родителей или одноклассников, потому что «я — хорошая девочка, а хорошие девочки так себя не ведут», остается единственный объект для ненависти и жестокости — я сама. В более сложных случаях это приводит к суицидальным попытками или серьезным зависимостям. Тоже форма агрессии в свой адрес.
Ну то есть, в любом случае, конвертация из жертвы в агрессора — это возвращение психики в ту ситуацию, где она была травмирована в попытках ее переписать, переделать, изменить и как-то с ней совладать.
Если ситуация «держит», то велика вероятность ее воспроизведения. Травмирующий сценарий или ролевые позиции длительное время могут быть в дремлющем состоянии, но появляется какой-то триггер…
— А что может выступить триггером?
— Напоминание о неприятном прошлом. Участник боевых действий может услышать звук, похожий на взрыв. Женщина, пострадавшая от насилия, испытает паническую атаку, оказавшись вдвоем с мужчиной в лифте. это может быть, не знаю, едет в лифте, оказалась вдвоем с мужчиной, незнакомым, у нее случается паническая атака. Ребенок? Громкая ссора, яркое выражение негативных эмоций.
Но у детей многое зависит от возраста. По статистике около 20 процентов подростков находятся в депрессивном состоянии. Другое дело, что часто это не диагностируется.
— То есть, ужасы переходного возраста…
— Да, то, что родители связывают с трудным переходным возрастом… «Плохое» поведение, сложности с учебой, неправильная компания, курение, алкоголь, долги прогулки за полночь — все это может быть признаками депрессии.
Если говорить о начальной школе или даже более раннем возраста, то стоит обратить внимание на тревожно-фобические проявления: ребенок чего-то боится, осуществляет какие-то навязчивые действия, может быть, проверяет несколько раз закрыта ли дверь и так далее. Часто болеющие дошкольники вполне могут находиться в депрессивном состоянии, потому что психологический климат в семье оставляет желать лучшего. Родители думают, что иммунитет плохой, а, на самом деле, ребенок соматически, через тело переживает то, с чем не может справиться психологически.
— Жестокость и агрессия у детей и подростков, наверное, имеют одни корни?
— Механизм примерно один и тот же. Формы могут быть разные, но это всегда связано, на мой взгляд, с социальным окружением, с межличностными отношениями. Понятно, что есть и генетический вклад, по крайней мере, некоторые исследователи об этом говорят.
— Предрасположенность к жестокости?
Да. Но значимость этого фактора оценить сложно, поскольку требуются исследования, которые невозможно провести. Надо создать искусственно такую среду и смотреть: убьет или не убьет. А это, конечно, недопустимо.
— Дети из внешне благополучных семей, где нет явного насилия, тоже проявляют немотивированную жестокость. В чем ее причина?
— Если семья психологически благополучная, то тогда, естественно, возникает вопрос о причинах агрессия? Если семья финансово благополучна, то возможен вариант, когда родители откупаются от ребенка, подменяя эмоциональную близость деньгами.
В российских семьях зачастую вместо эмоциональной близости мы видим либо материальные блага, либо заботу о когнитивном развитии: записать ребенка в тысячу кружков, пускай ходит и занимается, мы же его так сильно любим и желаем для него хорошего будущего. Но эмоционального контакта при этом нет.
Более того, в 2010 году СПГУ проводил исследования типов привязанностей. В культурной столице России, в петербургских семьях. Так вот, процент семей со здоровым типом привязанности у детей — семь. 93 процента — это нездоровые и небезопасные. А что происходит в семьях на периферии, страшно представить.
— Может ли в условиях хронического неблагополучия (бедность, семейный хаос) агрессивное поведение выполнять защитную, буферную функцию, снижая уровень стресса и помогая ребенку выживать?
— Да, одна из функций ярости, гнева, злости — это, в том числе, и защитная. Мне страшно, или я не выдерживаю переизбытка каких-то чувств, или чего-то опасаюсь, и начинаю нападать первым, чтобы не напали на меня.
— В последнее время все чаще подростки берут в руки оружие. В какой момент рождается мысль «пойду и убью»? Человек же не создан для убийства?
— По статистике, если проанализировать все эти школьные происшествия, за оружие берутся дети, которые подвергались буллингу, были изгоями. Тема буллинга, активно представлена в нашем обществе. В школах практически каждый либо был очевидцем и получил травму свидетеля, либо сам пострадал, либо был активным участником.
То есть проблема никак, на мой взгляд, не решается. Ее пытаются перекинуть на школьных психологов, но они не могут с ней справиться, потому что требуется системный подход. В коллективе необходимо создать нулевую толерантность к агрессии. Все должны понимать: агрессия — недопустима, оскорбление недопустимо.
Хочется привести такой пример. В одном из начальных классов обижали мальчика, потому что он полный. Классная дама — тоже женщина в теле, но имеющая авторитет у ребят, став свидетелем этого эпизода, сказала: «Кто-то из вас что-то имеет против людей с лишним весом? Вы хотите об этом поговорить?» Дети поняли, что этого мальчика обижать не надо. То есть, одна из вот таких методологических особенностей — это как раз завязать агрессию на педагога. Потому что в группе она есть всегда, это естественно. Но важно, чтобы она была в социально приемлемой форме.
— Сергей Владимирович, но ведь буллинг был всегда, даже когда мы не знали этого слова. Но это не приводило к тому, что униженный и обижаемый одноклассник брал в руки оружие…
— Соглашусь, что формы буллинга приобретают уже не просто агрессивный, а криминальный характер.
— Почему?
— У нас в обществе толерантность к агрессии снижена до минимального уровня. Жестокость, насилие — это, условно, как на Урале снег зимой. И школьный буллинг становится, скорее, социальная проблема, требующей институционального и социального решения.
— Как родителям понять, что ребенка возникли проблемы?
— Если мамы и папы не знаю, что происходит с детьми, — это и есть первичная проблема. Родители часто подходят к психологам с мыслью: мой сын должен мне все рассказывать. И я всегда задаю им вопрос: а что вы делаете, чтобы был настроен этот контакт? Если вы критикуете ребенка, обесцениваете, обнуляете все его желания, особо не поддерживаете, он слышит только «надо, должен, обязан», либо вы общаетесь только по факту или вообще не обращаете на него внимания? Почему он вам должен доверять? Что вы для этого, как родители, сделали?
Когда вы хотите что-то получить от ребенка, особенно от подростка, должны сначала что-то вложить в ваши отношения. Чаще всего, родители считают, что при возникновении проблем ребенка можно «сдать» психологу, как автомобиль в автосервис: мальчик поломался, почините.
— Когда кризис уже наступил, стоит ли пытаться наладить с ребенком контакт или это может только ухудшить ситуацию?
— Это безусловно, надо делать. Пусть будет диалог, и подросток сможет сказать, что его не устраивает, а родители выслушают и признают его право на точку зрения, отличную от своей. Но многие не готовы даже к этому и воспринимают совет поговорить, как упрек в собственной несостоятельности или как обвинение. А подростки чаще всего хотят просто быть услышанными. И даже если родители не готовы принять их позицию, всегда можно сказать: «Да, я не согласен с тобой, но я понимаю, что тебе больно». Зачастую такой факт признания может быть терапевтичным.
— Что происходит с теми, кто стал свидетелем жесткой агрессии? Кому пришлось быть очевидцем криминальных и трагических разборок с педагогами и одноклассниками?
— Серьезная психологическая травма.
— Но это каким-то образом остановит переживших травму от жестокости в будущем или, наоборот, надломит?
— Кого-то, да, может надломить, кто-то будет испытывать вину, в том числе, вину выжившего. Но и стать после такого более агрессивным — тоже вполне вероятно.
— Мысли «да, я понимал, что мы поступали неправильно, да, мы виноваты, мы сами своими издевательствами довели его до такого» куда могут завести подростка?
— Не думаю, что куда-то очень далеко. В опрос ведь в степени драматизма этих переживаний. Наша культура — это, зачастую, культура вины и поиска виноватого. Но, найдя его, мы ведь не решим проблему. Уместнее говорить об ответственности. Потому что вина всегда предполагает наказание ее надо искупать. А ответственность — да, я принял решение и сожалею об этом. Но это моя ответственность, исходя из последствий, я сделал для себя выводы и что изменил в себе, в своем отношении к миру, к людям, к жизни…
— Совершивший страшный поступок ребенок… Что будет с ним?
— Ничего хорошего. К пережитому добавиться осознание того, что своим поступком он в своей изломанной картине мира ничего не исправил. Сначала над ним издевались одноклассники, теперь он сам виновен, его ждет наказание в соответствии с уголовным кодексом — это травмирует его еще сильнее.
Как быть? Исследователи говорят, если мы хотим вырастить людей со здоровым типом привязанности, на протяжении нескольких поколений подряд общество не должно испытывать никаких социальных потрясений. И вот четвертое поколение автоматически без психотерапии имеет более высокий шанс на совсем совершенно другую картину мира.
— Возрастная граница проявлений жестокости снижается: агрессивные инциденты фиксируются уже в младших классах и даже в дошкольном возрасте. Чем это обусловлено?
— Порог восприимчивости к агрессии снижается: все друг на друга орут, матерятся. Ребенок, сталкиваясь с этим на регулярной основе, начинает воспринимать агрессию как неотъемлемым атрибутом жизни. Одна из причин — у нас многие родители не готовы к этой роли ни психологически, ни эмоционально. А итог — воспитательная, психологическая, эмоциональная запущенность. Еще в 2015 году главный психиатр Минздрава РФ Зураб Кекелидзе заявил, что около 70–80 процентов российских школьников имеют психические расстройства и аномалии развития. По его словам, эти нарушения часто не являются тяжелыми, требуют внимания и коррекции.
Случай в Челябинске — это крик о помощи, который услышали слишком поздно. Сергей Мостиков уверен: жестокость не возникает на пустом месте. Она выращивается годами в семьях, где вместо любви — подарки, вместо разговоров — критика, любые проблемы ребенка предлагается «починить» в сервисе у психолога, как сломанную машину. А арбалет в руках челябинского школьника — не столько оружие, сколько символ общества, где насилие стало нормой, а взрослые перестали замечать, что их дети уже давно живут в состоянии войны — с собой или с окружающими.