В кухне пахло дрожжами, мокрой тряпкой и чем-то кислым, деревенским, что въелось в кожу Ларисы Александровны. Наташа стояла у окна, сжимая в руке кружку с остывшим чаем. Она смотрела, как свекровь, кряхтя, выдвигает ящик кухонного гарнитура, который Наташа полгода назад заказывала из Италии.
— Лариса Александровна, не надо переставлять. Мне так было удобно, — голос Наташи звучал ровно, но в горле уже зарождался тот противный комок напряжения, который не проходил уже две недели.
— Удобно? — свекровь даже не обернулась. Её широкая спина в цветастом халате загородила весь проём. — Ты, Наташа, барышня учёная, а в хозяйстве ни уму ни разуму. Кастрюли внизу держать — это спину ломать. Я вот их на верхнюю полку…
— Там стоит техника. Моя техника. — Наташа поставила кружку. Чайник рябчиком звякнул о блюдце.
Лариса Александровна наконец обернулась. Лицо у неё было круглое, красное от усердия, с глубокими морщинами, как трещины на пересохшей земле. Глаза — маленькие, цепкие, остановились на Наташе с тем особым выражением, которое Наташа ненавидела больше всего: снисходительное терпение перед дурочкой.
— Наташа, ты мать. Только родившая. Гормоны у тебя играют. Ты не злись, я же с добром. — Свекровь шагнула к ней, тяжело, уверенно. — Вот ты на меня смотришь как на врага народа. А я тебе внука спасаю.
У Наташи дёрнулась щека.
— От чего Вы его спасаете? От того, что он сыт, сух и спит в своей кроватке?
— Спит! — Лариса Александровна всплеснула руками, и запах кислого теста ударил в нос. — Он у тебя как ощипанный! Кожа да кости. Мои-то вон, Бориску с братом, кормили как положено. А ты ему свои молочные водички… Нет, я за ним прослежу.
— Вы дали ему мёд. Ему три недели. У него аллергия. У него лицо пошло пятнами, он орал всю ночь, у него температура была! — Наташа почувствовала, как голос предательски ломается, переходя на тот высокий, срывающийся тон, который она презирала в других женщинах.
— Мёд — это сила. Мы так всех поднимали. А то, что покраснел, — так это зубки, зубки режутся. — Свекровь отмахнулась, как от назойливой мухи. — Вас, городских, лечить надо. От ваших стерильностей одни болезни. Я вот Бориске своему…
— Бориска ваш — это мой муж. И он уже три дня ночует на работе, потому что боится вернуться домой!
Наташа выкрикнула это и сама испугалась своей злости. На кухне повисла тишина. Где-то в спальне всхлипнул проснувшийся Миша. Наташа сделала шаг к двери, но Лариса Александровна, как танк, преградила путь, уперев руки в бока.
— А кто же в этом виноват? — свекровь перешла на шёпот, но этот шёпот был страшнее крика. — Ты мужику жизнь сломала. Привела в свою бетонную коробку, командуешь им. Он приходит с работы — а ты ему: «надень тапочки», «вымой руки», «не шуми». Он как мышь стал. А раньше мужиком был!
— Он был мальчиком, который делал, что мамочка скажет! — Наташа сама не поняла, как перешла на крик. — Вы приехали на месяц, вы уже полгода здесь! Вы переставили всё, что можно! Вы мою лампу выбросили!
— Что?! — Лариса Александровна опешила. — Эту пылесборницу? Я её выкинула! Ребёнку дышать нечем! Тьфу! — она сплюнула в сторону, по-деревенски, на пол, прямо на дубовый паркет, который Наташа сама шлифовала.
Это стало последней каплей. Не плевок даже, а именно звук — сырой, харкающий, который осквернил её дом.
— Убирайтесь. — Наташа прошептала это еле слышно. — Уезжайте завтра же.
— Это ты убирайся, — вдруг спокойно сказала свекровь. Она вдруг улыбнулась, и улыбка была страшной. — Квартира Бориса. Ты здесь никто. А внук — нашей крови. Если ты такая нервная, мы через суд…
Наташа не поняла, как это произошло. Время сжалось, как пружина. Она слышала только гул в ушах и видела этот влажный, алый рот, из которого вылетали слова про «суд» и «нашей крови».
Ладонь онемела в момент удара. Это была не звонкая пощёчина из кино. Это был глухой, мясной удар, от которого у самой Наташи заныла рука до локтя. Лариса Александровна мотнула головой вбок, прижала ладонь к щеке и посмотрела на Наташу так, будто та обернулась волчицей.
— Ну вот, — выдохнула свекровь с каким-то даже облегчением. — Довыступалась. Показала своё лицо.
В коридоре грохнула входная дверь. На пороге кухни стоял Борис. Он был в пальто, с портфелем, бледный, с испариной на лбу. В руке он сжимал ключи, которые, видимо, так долго не решался вставить в замочную скважину.
Он переводил взгляд с матери на жену. На щеке матери расплывалось красное пятно. Жена стояла белая, как стена, с дрожащими губами и обречённо опущенными руками.
— Мам? — голос Бориса сел. — Наташ? Вы чего?
— Ты видел? — Лариса Александровна первой пришла в себя. Голос её стал слабым, старческим, усталым. Борис вскинул на жену глаза, полные ужаса и неверия.
— Ты?.. Наташа? Ты мать ударила?
— Борис, она… она сказала, что отнимет Мишу. Она давала ему мёд, он задыхался, она смеялась надо мной, она плюнула на пол… — Наташа говорила быстро, сбивчиво, протягивая к нему руки, ища защиты.
— Из-за мёда? — Борис отшатнулся от её рук. — Ты из-за мёда бьёшь пожилого человека?
— Она не человек, она… — начала Наташа и осеклась. На кухне вдруг материализовалась та самая реальность, которую Наташа так долго пыталась игнорировать: тряпичные половички, которые свекровь настелила поверх её дизайнерских ковров, занавески из капрона, прибитые гвоздями к стене, банки с соленьями на стеллаже для книг.
— Боренька, — Лариса Александровна подошла к сыну и взяла его за руку. Она даже не плакала, она была величественна в своём гневе. — Сынок, я не могу здесь оставаться. Она опасная. Она меня ударила, она может и тебя ударить. Ты выбирай. Либо она, либо я. Но я внука в обиду не дам. Поеду, так и быть, одна доживать. А ты знай: у тебя жена — с приветом.
Борис смотрел на мать, затем на жену. Наташа видела его борьбу. Сейчас, в эту секунду, решалась судьба её семьи. Но она уже знала исход, потому что Борис вздохнул так, как всегда вздыхал в присутствии матери: тяжело, обречённо, по-детски опуская плечи.
— Наташа, извинись перед мамой, — тихо сказал он.
— Что? — переспросила Наташа, хотя слышала прекрасно.
— Ты неправа. Ты руку подняла. Это нельзя. Извинись, пока я всё не… пока я не принял меры.
Меры. Наташа вдруг ясно увидела, что он никогда не принимал мер. Никогда. За его спиной, на кухне, Лариса Александровна сняла с вешалки своё драповое пальто, надела платок, собрала в авоську банку с вареньем и хлеб. Она уходила, как уходят победители — демонстративно, тяжело, нарочито медленно.
— Я уезжаю, Борис. Сейчас. Пешком до станции. Не надо меня провожать. Живи с ней. С этой… архитекторшей. — Свекровь пошла к двери, прихрамывая.
Борис сделал шаг за ней, потом обернулся на Наташу. В его глазах стояла такая мука, такая смесь злобы и трусости, что Наташа вдруг почувствовала не раскаяние, а холодную, ледяную ясность.
— Останови её, — сказала Наташа. — Скажи ей правду. Что она была неправа. Что она вторглась в нашу жизнь. Что это наш сын. Скажи ей, что ты со мной.
— Наташа, она мать, — Борис прошептал это, будто это объясняло всё: и мёд, и переставленную мебель, и попытку отобрать ребёнка.
— Тогда я тебя не смею задерживать, уходи вместе с мамой, — сказала Наташа.
— Куда? — растерялся Борис.
— Туда, где будет только твоя драгоценная мамочка, - прошипела Наташа.
- Я всё слышу! - донеслось из прихожей.
- Хорошо, я уйду, но сначала ты ответишь за то, что ударила маму! - зарычал Боря и двинулся на жену.
- О, наконец-то голос прорезался, - хмыкнула Наталья и зарядила Борису в носопыру.
Лариса Александровна поняла, что битва проиграна, и выскочила из квартиры, через десять минут Боря вышел следом.