«За информацию спасибо, а вот с этим, знаешь, не надо. Обойдёмся без этого».
Бродский отступил на шаг, развернулся и вышел.
«Целоваться не будем» - так он потом опишет этот разговор друзьям.
Евтушенко остался стоять с протянутыми для объятия руками. Май 1972 года. Через две недели один из них навсегда покинет Россию, а второй до старости будет называть этот разговор самым больным местом в своей жизни.
Два поэта, которых потом назовут «последним советским» и «первым несоветским», дружили без малого семь лет, а враждовали двадцать четыре, и причиной всему стала одна случайная встреча в коридоре, куда ни один из них не планировал заходить.
Но, читатель, прежде чем разбираться в том роковом мае, перенесёмся на семь лет назад, в сентябрь 1965 года, когда всё только начиналось.
Бродский вернулся из архангельской ссылки (в 1964-м его судили за тунеядство) измученный и тихий. Друг Бродского поэт Евгений Рейн отвёз его к Аксёнову, а уже от Аксёнова набрали Евтушенко. Тот даже дослушивать не стал, просто перебил на полуслове: «Еду! Ресторан "Арагви", я договорюсь!»
Перед «Арагви» в тот вечер стояла огромная очередь, какие бывали только в Москве шестидесятых, но, узнав, что приехал Евтушенко, вышел лично директор и увёл всю компанию в отдельный кабинет. Казалось бы, сиди и радуйся, но Евтушенко и тут не удержался, вскочил, едва сел:
— Какой кабинет? Мы что, чиновники? Поэт должен быть с народом!
И погнал всех в общий зал, набитый битком. Официанты засуетились, раздвинули чьи-то стулья, втиснули дополнительный столик. По воспоминаниям Рейна, Бродский был печальный, усталый и через час ушёл.
Евтушенко это не смутило. Следующие две недели он носился с Бродским как с подарком. Он устроил банкет у себя дома, подарил дорогой альбом кубиста Жоржа Брака (Бродский тогда бредил этим художником), отправил подборку его стихов в журнал «Юность», пригласил без всякого разрешения властей выступить на своём авторском вечере в Коммунистической аудитории МГУ.
Добавлю от себя, что Евтушенко в те годы мог позволить себе многое.
В двадцать лет он стал самым молодым членом Союза писателей, собирал стадионы так, как сегодня не соберёт никто, ужинал с Робертом Кеннеди и возил в чемодане фотографию президента Никсона с автографом.
Евтушенко, прямо скажу, был для советской литературы чем-то вроде полномочного посла в мире, потому что куда пускали его, не пускали больше никого.
И вот этот блистательный человек решил стать покровителем двадцатипятилетнего ленинградца, который зарабатывал переводами и не мог напечатать ни строчки собственных стихов.
Соломон Волков, автор «Диалогов с Бродским», потом напишет в журнале «Звезда», что на ужине в «Арагви» Евтушенко накинул свой цветастый заграничный пиджак на плечи поёживавшемуся от холода Бродскому, а в другой раз предложил ему свой почти не ношенный английский костюм.
Бродский костюм не взял, и, судя по воспоминаниям общих знакомых, именно тогда, уже тогда, что-то между ними хрустнуло. Болезненно самолюбивый Бродский не мог простить покровительственного тона.
Пиджак с чужого плеча вообще оказался символом всей их дружбы, где одному хочется накинуть, а другому колет плечи.
В конце шестидесятых Евтушенко и Бродский жили будто на разных планетах. Евтушенко ездил в Америку, выступал перед полными залами Политехнического музея и ходил по кремлёвским приёмам, а Бродский сидел в ленинградской коммуналке (в тех «полутора комнатах», о которых потом напишет своё лучшее эссе), перебивался переводами с польского и сербского, и КГБ не оставлял его без внимания.
Но весной 1972-го терпение лубянских генералов лопнуло.
Бродского вызвали в ОВИР и предложили (если это слово тут годится) покинуть СССР. Визу оформили за двенадцать дней. Как вспоминал сам поэт в одном из интервью, чиновник пообещал, что если откажется, «дня через десять-двадцать жизнь его станет очень трудной», а он и без того дважды попадал в тюрьму и дважды побывал в психиатрической больнице.
И надо же было такому случиться, что именно в эти дни из Штатов прилетел Евтушенко.
На границе у него вычистили чемоданы, забрали больше сотни привезённых книг и снимок Никсона с личной подписью. Евтушенко, человек не робкий, отправился прямиком на Лубянку требовать свои книги назад.
Его принял генерал Филипп Бобков, который курировал литературные круги. По воспоминаниям самого Евтушенко, разговор шёл о книгах, но Бобков вдруг перебил, резко, в грубой форме:
— Надоел он нам, ваш Бродский.
Евтушенко опешил и попросил хотя бы не унижать поэта при высылке (а эмигрантов тогда частенько мучили на прощание).
Потом Евтушенко рассказал об этом разговоре самому Бродскому. Он рассказал не всё, кое-что утаил, кое-что приукрасил, и получил ответ:
«Обойдёмся без этого».
Бродский решил раз и навсегда, что Евтушенко приходил в КГБ вовсе не за книгами, что он «консультировал» органы по его делу и что именно он посоветовал его выслать.
Вот здесь, читатель, самое главное. Бродский не хотел уезжать, он хотел иметь возможность выезжать и возвращаться, как тот же Евтушенко. Горечь от вынужденной эмиграции нужно было на кого-то выплеснуть, и виноватым оказался тот, кто стоял ближе всех.
Четвёртого июня 1972 года Бродский вылетел из Ленинграда в Вену. В венском аэропорту его уже ждал Карл Проффер - профессор-славист из Мичигана, прилетевший специально из Америки.
А в Ленинграде осталось всё: мать с отцом, Марианна Басманова, которой были посвящены лучшие любовные стихи, и четырёхлетний сын Андрей.
Своих родителей он больше никогда не увидел. Те двенадцать раз подавали заявление на выезд, и двенадцать раз им отказывали. Матери Бродского не стало в 1983-м, отец пережил её лишь на год. Советские власти не позволили Бродскому проводить родителей в последний путь.
Не скрою от читателя, что Евтушенко вёл себя после высылки странно, но не подло.
Через своего американского знакомого он устроил Бродского преподавателем в Квинс-колледж. Бродский принял помощь, но простить не смог. Наоборот, вражда набирала обороты.
В Америке он рассказывал всем, что Евтушенко агент КГБ, и называл его «Евтухом». В «Записных книжках» Довлатова есть интересный эпизод.
Бродский лежал после очередной операции на сердце, полуживой, опутанный проводами и трубками. Довлатов пришёл навестить и от растерянности брякнул первое, что пришло в голову:
— Тут вот какое дело… Евтушенко выступает против колхозов.
Бродский, не открывая глаз, прошептал:
— Если Евтушенко против, тогда я за.
Сердце Бродского отказывало четырежды (первый раз ещё в тюремной камере в 1964-м), а ненависть к Евтушенко не прошла ни разу. Когда Евтушенко в начале девяностых переехал в Америку преподавать, Бродский написал руководству того же Квинс-колледжа письмо с требованием не принимать Евтушенко на работу, назвав его «человеком антиамериканских взглядов».
Президент колледжа, как порядочный человек, распорядился ни в коем случае не показывать это письмо Евтушенко. О письме Евтушенко не знал, пока Бродский был жив. Правду ему открыл уже потом мемуарист Владимир Соловьёв.
По словам Евтушенко, это оказалось самым болезненным из всего, что между ними произошло, некий «укол из-за гроба».
Субботним вечером двадцать седьмого января 1996 года Бродский собрал портфель (в понедельник начинался семестр), поцеловал жену Марию, сказал, что посидит ещё немного за рукописями, и ушёл к себе наверх.
Наутро она поднялась в кабинет и нашла его на полу. Рядом, на столе, лежала раскрытая книга - сборник греческих эпиграмм с параллельным переводом. Ему было пятьдесят пять лет.
Евтушенко был на церемонии прощания.
Потом он написал стихотворение «Старый друг», которое начиналось и заканчивалось одной строкой - «Мне снится старый друг», а в одном из интервью признался, что считает Бродского человеком, с которым «мы не договорили».
Соломон Волков вспоминал, как при записи «Диалогов» Бродский нехотя признался, что знает наизусть двести-триста строк Евтушенко.
Помнить на память двести-триста строк поэта, которому четверть века отказываешь в рукопожатии... Вот она, судьба-то, какова.