Муж не выдержал моего командования по жизни и съехал на дачу, чтобы побыть в одиночестве

Он сказал это буднично:

– Я перееду в старый дом родителей, поживу пока там.

Я смотрела на его седой затылок и не верила ушам. Тридцать восемь лет, двое детей, общие привычки и одна зубная паста на двоих — и тут такое.

– В смысле, поживу? Ты собрал чемодан, потому что я пересолила суп?

Он вздохнул, надевая куртку.

– Вера, не начинай. Мне просто нужно побыть одному.

– Ах, одному! – во мне вскипела старая, привычная обида. – Конечно, я тебе надоела со своими болячками и разговорами про внуков. Нашёл, наверное, какую-нибудь пенсионерку с фитнесом и натюрмортами на завтрак?

– Там нет никакой женщины, – устало ответил он и закрыл за собой дверь.

Я осталась в прихожей, глядя на его пустую полку в обувнице. Первым порывом было позвонить дочери. Аня, моя старшая, всегда умела рассуждать здраво.

– Мам, ты шутишь? – возмутилась она. – Папа ушёл? А что я скажу Роме и его родителям? У нас через две недели ужин семейный, они спросят, где глава семейства!

– А про меня ты спросить не хочешь? – спросила я. – Мне каково?

– Ой, мам, он просто психанул. Вы же вечно ссоритесь из-за ерунды. Позвони брату, пусть он с ним по-мужски поговорит.

Сын, Денис, выслушал меня, пережёвывая ужин — он только вернулся со смены.

– Батя того? – хмыкнул он. – Кризис среднего возраста лет на двадцать затянулся. Мам, я в это лезть не буду. Он мужик взрослый, хочет на развалинах жить — флаг в руки. У меня своих проблем хватает.

Я чувствовала себя преданной. Не столько мужем, сколько детьми. Для них это был просто «очередной спектакль», а для меня — рухнувший мир.

Денис всё же съездил к отцу. Вернулся злой.

– Бесполезно, – бросил он сестре при мне. – Сидит в этом сарае, чинит крышу, молчит. Сказал, что ему так спокойнее. Я ему про совесть, а он про то, что мы ничего не понимаем.

– Я же говорила! – подхватила Аня. – Это любовница! Мам, давай я к нему сама съезжу, устрою разнос.

Аня поехала. Вернулась она быстрее, чем я ждала, и какой-то притихшей.

– Ну что? – спросила я. – Сказала ему, какой он неблагодарный?

– Сказала, – Аня избегала моего взгляда. – А он ответил, что единственный человек, кто должен был приехать и поговорить — это ты. А мы приезжаем, как депутаты.

Ночью я не спала, злилась. На него, на детей, на себя. А через три дня не выдержала. Взяла банку его любимых солёных огурцов, пирожков и поехала в этот дом.

Он сидел на крыльце в старой фуфайке и строгал палку. Увидел меня — даже бровью не повёл.

– Присяду? – спросила я, чувствуя себя полной дурой.

Он кивнул на лавку рядом.

– Дети прислали? – спросил он без злости.

– Нет, – я поставила сумку. – Сама.

Мы молчали минуты три. Потом заговорил, глядя куда-то в сад:

– Помнишь, ты хотела дубовый паркет в гостиной? Я две зимы шабашил после работы, копил. А когда постелили, ты сказала: «Мог бы и побыстрее сделать, люди уже год живут с ремонтом».

Я хотела огрызнуться, но вспомнила. Действительно сказала.

– А когда ты мечтала о собаке? – продолжил он. – Я притащил щенка, а ты закатила истерику, что шерсть на ковре. И пёс уехал к твоей сестре.

– Ты же сам потом сказал, что так лучше... – прошептала я.

– Я всегда говорил так, как тебе удобно было слышать, Вера. – Он повернулся ко мне. – Тридцать восемь лет я был твоим фоном. Ты решала, что есть, где спать, как жить и кем работать детям. А я просто был. Молчал.

– Ты никогда не говорил...

– А ты никогда не спрашивала. Тебя устраивал мой рот, который ест твой ужин и говорит «да, дорогая». А я устал.

– И что теперь? – спросила я, глотая слёзы. – Ты будешь доживать здесь один? А я?

– А ты иди и живи. Ты сильная, ты справишься. – Он встал, завершая разговор. – Спасибо, что приехала. Но я ещё не готов.

Я уехала. Всю дорогу домой я вспоминала, как он сидел с детьми, пока я училась, как молча отдавал мне премии, как покупал цветы, которые я считала «ненужной тратой денег».

Дома было пусто. Просидев до утра на кухне, я кое-что поняла.

Сегодня я снова возьму банку огурцов и напеку пирожков. Поеду извиняться, потому что наш диалог, кажется, только начался.