Это был договор. Пять тысяч за мероприятие. Он сам так сказал – чётко, без лишних слов, как будто мы обсуждали аренду помещения, а не то, что мне придётся притворяться его девушкой перед деловыми партнёрами отца.
Я взяла время подумать.
А потом вернулась на следующий день – потому что деньги кончились раньше, чем я рассчитывала.
***
Меня зовут Варя. Варя Самойлова, двадцать четыре года, педагогический, последний курс. Подрабатываю репетитором – трое учеников, русский язык, иногда литература. Деньги небольшие, но стабильные. Были стабильными, пока не выяснилось, что отец должен.
Он не говорил. Я узнала случайно – услышала разговор по телефону, не смогла сделать вид, что не слышала. Зашла на кухню, он сидел у окна, спиной ко мне, вполголоса что-то объяснял в трубку. Цифры я расслышала. После уже не получалось не слышать.
Вечером он долго мялся, а потом всё-таки рассказал. Сидел за столом и смотрел куда-то мимо меня, в стену, как будто там было что-то интересное. Я слушала. Цифра была такой, что я несколько секунд просто пыталась понять, где он умудрился.
Я не спросила. Не потому что не хотела знать. Ну зачем. Деньги нужны и точка.
Кирилл Вершинин нашёл меня через Лену. Лена была в Берлине, занималась там немецким, они каким-то образом пересеклись. Когда он вернулся в Россию три месяца назад и понял, что отец взялся за старое – выбирает ему партию через деловые мероприятия, как будто на дворе девятнадцатый век, – он придумал план сам. Найти кого-то. Кто согласится сыграть роль. Кто не запутается и не начнёт воспринимать всё всерьёз.
Сначала он просто написал: «Есть предложение. Встретимся?»
Мы встретились в кафе на Садовой. Он был высоким, с узким лицом и чуть выступающей левой скулой – как будто однажды кто-то слегка надавил и осталось. Голос оказался ниже, чем я ожидала от такого роста. Когда он объяснял условия – спокойно, по пунктам, без единого лишнего слова, – я машинально взяла со стола ручку и начала крутить. Три оборота. Щелчок. Три оборота. Щелчок.
Он говорил и не смотрел на ручку. Вообще не смотрел на лишние вещи – только на меня, ровно, без особого выражения. Как смотрят на собеседника на деловой встрече. Наверное, именно так это и было для него.
– Одно мероприятие, – сказал он. – Ничего сложного. Просто надо быть рядом.
– А дальше?
– Дальше вы уходите, я говорю, что мы расстались. Всё.
Я крутила ручку. Три оборота. Щелчок.
– Пять тысяч, – сказал он.
Я положила ручку на стол.
– Хорошо.
Он немного помолчал – как будто ждал, что я добавлю что-то ещё. Но я не добавила. Всё было сказано.
Вечером я сидела дома и думала: ну и что плохого. Один вечер. Пять тысяч – это треть отцовского долга, если считать частями. Никакого обмана, который мог бы навредить кому-то настоящему. Просто игра для взрослых людей с деловыми интересами. Деловое мероприятие ради другого делового мероприятия.
Я умела убеждать себя в чём угодно, когда было надо.
Я репетировала про себя, как это будет. Войти, улыбнуться, ответить на пару вопросов. Держаться рядом, но не цепляться. Говорить в меру, не молчать подозрительно. Уйти вовремя.
Я умела быть незаметной. Это вообще-то полезное качество – особенно когда тебе за это платят.
***
Первое мероприятие было в мае – деловой ужин в ресторане с видом на набережную. Борис Геннадьевич Вершинин во главе стола. Кирилл познакомил меня коротко: «Это Варя». Отец посмотрел на меня так, как смотрят на резюме – быстро и без особых эмоций.
– Чем занимаетесь? – спросил он.
– Педагогический. Последний курс.
– Учитель, – сказал он. Это слово у него вышло нейтрально – не осуждение, не одобрение. Просто констатация.
– Репетитор пока. Потом посмотрим.
Он кивнул и переключился на кого-то из партнёров. Кирилл рядом держался ровно, иногда подливал мне воду, один раз сказал что-то вполголоса – что-то незначительное, я уже не помню, что. Всё было аккуратно, без лишнего. Мы не переигрывали.
Деньги он перевёл на следующий день, утром. Я отдала отцу вечером.
Первая часть закрыта.
Второе мероприятие – через две недели, корпоративный вечер каких-то партнёров. Там было человек тридцать, шумно, я почти не знала, о чём говорить. Кирилл не бросал меня – стоял рядом, иногда включался в разговор, иногда вполголоса объяснял, кто есть кто. Я слушала. У него была привычка говорить очень тихо в шумных местах – не потому что стеснялся, а наоборот, как будто знал, что так слушают внимательнее.
Домой мы ехали на такси, молчали. Не неловко – просто молчали. В такой тишине, когда ничего и не надо говорить.
Я вышла у своего дома. Он сказал «спокойной ночи» – коротко, без лишнего.
Я зашла в подъезд и подумала: а ведь это второй раз. Должен был быть один.
Поднялась на свой этаж. Открыла дверь, разулась, поставила чайник. Стояла и смотрела, как он закипает.
Второй раз – это уже не случайность. Это уже что-то другое.
Хотя нет. Это просто обстоятельства. Деньги нужны больше, чем один вечер. Всё.
Третье мероприятие – в начале июня, презентация нового проекта. Много людей, свет, фуршет. На третьем что-то изменилось. Я не могу объяснить точно – просто заметила в какой-то момент, что мы уже не стараемся выглядеть парой. Мы вели себя как пара. Кирилл что-то рассказывал своему коллеге, я стояла рядом, и коллега вдруг спросил меня:
– А вы как думаете насчёт этих проектов в Казани?
Я не знала про проекты в Казани. Я вообще плохо разбираюсь в строительстве.
– Мне кажется, важно сначала понять, для кого строишь, – сказала я.
Коллега задумался. Кирилл посмотрел на меня – вот так, сбоку, – с таким выражением, как будто я сказала что-то правильное, хотя и неожиданное.
Я не стала об этом думать. Деньги – отцу. Долг закрывается. Всё по плану.
Но когда мы уходили, он придержал дверь. Ничего особенного. Просто придержал. Я прошла мимо и подумала: когда это стало привычным? Что он держит дверь, что я прохожу, что мы не объясняем друг другу очевидного.
Какое-то время я шла рядом с ним по улице и думала: вот это и есть самое странное. Не то, что притворяемся. А то, что уже почти не притворяемся – и оба это замечаем, и оба молчим.
Но в июле он позвонил.
– Варя, мне нужно с тобой поговорить.
– Следующее мероприятие когда?
– Это не про мероприятие.
Пауза. Я встала с дивана и пошла к окну – просто чтобы двигаться.
– Слушаю, – сказала я.
Он объяснил: партнёры уезжают только в ноябре. Отец не успокоится раньше. Он понимает, что это не то, о чём они договаривались. Он заплатит за всё время, как условились. Но если она согласится остаться до ноября, он был бы благодарен.
– Обстоятельства, – сказал он.
– Обстоятельства, – повторила я.
– Да.
За окном был июль. Кто-то выгуливал собаку. Дерево в соседнем дворе качалось от ветра, хотя ветра почти не было.
– Хорошо, – сказала я.
Положила трубку. Постояла у окна ещё немного.
Сама не поняла, почему согласилась.
Ну и ладно. Деньги нужны. Этого достаточно.
Но я ещё долго стояла у окна. Наблюдала за собакой – та тянула хозяина куда-то вправо, хозяин тянул обратно, и они шли зигзагом по тротуару. Дерево перестало качаться. Стало тихо.
Я не понимала тогда, что полгода – это совсем другой разговор. Одно мероприятие – это задание. Три мероприятия – это уже работа. Полгода – это жизнь. Хотя бы кусок её.
Я не думала об этом тогда. Думала о деньгах.
***
Я была плохим притворщиком. Это я знала про себя давно – на контрольных всегда было видно, что я не знаю ответа, даже если молчала. Учительница по математике в девятом классе говорила: «Самойлова, у тебя всё написано на лице». Я тогда обижалась. Потом привыкла.
Кирилл однажды сказал:
– Ты очень легко читаешься.
Мы шли по набережной, июль, вечер, народу почти не было. Я остановилась.
– Это плохо для нашего сценария, – ответила я.
– Нет. Просто – заметно.
– Что именно заметно?
Он посмотрел куда-то вперёд, на воду.
– Когда ты думаешь про что-то своё – видно сразу. Вот прямо сейчас ты думаешь не про прогулку.
Я думала про отца. Про то, сколько осталось закрыть.
– Привычка, – сказала я.
– Угу.
Мы двинулись дальше. Я не стала спрашивать, что ещё он замечает. Некоторые вопросы лучше не задавать.
Мы шли до самого конца набережной. Там была скамейка – старая, с облупившейся краской, – мы сели. Кирилл молчал. Я тоже. Внизу была вода, июльская, тёмная к вечеру.
– Тебе нравится здесь? – спросила я вдруг.
Он немного подумал.
– Нравится. Я скучал по этой реке.
– В Берлине нет реки?
– Есть Шпрее. Но другая.
Я не знала, чем они отличаются. Не спросила. Просто сидела и смотрела на воду, и он сидел рядом, и это было странно – нас никто не видел, никаких партнёров отца, никакого сценария, мы просто сидели на скамейке у реки, и никакого договора в этом не было.
Небо над рекой темнело – сначала серое, потом почти синее у горизонта. Кирилл что-то сказал про то, что в Берлине он любил ездить на велосипеде поздно вечером – пусто, ветер, мост через Шпрее. Я слушала и думала: он рассказывает мне про жизнь, которую я не видела. И мне почему-то хочется её увидеть.
Это тоже был плохой признак.
Мы ещё немного посидели. Потом поднялись, пошли обратно. Он проводил меня до остановки. Автобус пришёл быстро.
– Спокойной ночи, – сказал он.
Я кивнула. Села в автобус. Смотрела в окно, как он стоит на остановке – не уходит, пока автобус не тронулся.
Потом уехала.
В августе я случайно встретила его маму.
Я не знала, что она приедет. Кирилл не говорил – он вообще не часто рассказывал про маму, только что она живёт в другом городе и приезжает редко. Я зашла в кафе на Ленинской – выпить кофе между двумя учениками, у меня было сорок минут, – и увидела женщину у окна. Она посмотрела на меня и чуть улыбнулась – так, как улыбаются, когда узнают кого-то.
У неё были маленькие руки с широкими ладонями. Она теребила браслет – тонкий, серебристый, – и смотрела на меня сначала чуть ниже лица, на уровне ключиц, а потом подняла взгляд.
– Варя? – спросила она.
Я остановилась.
– Галина Вершинина, – сказала она. – Мама Кирилла. Он показывал фотографию.
Я не знала, что он показывал ей фотографию. Я вообще не знала, что он с ней разговаривал обо мне. Мы никогда не обсуждали, что говорить родственникам. Предполагалось, что с мамой мы просто не пересечёмся.
Она предложила сесть. Я села. Заказала кофе. Подумала: надо держаться. Ничего сложного. Просто ещё одно мероприятие.
Но это было не мероприятие.
Она спрашивала про педагогический, я рассказывала. Она слушала так, как слушают люди, которым правда интересно, – не кивала механически, а переспрашивала. «А это сложно – с подростками?» «А родители учеников не мешают?» Я отвечала. Мы говорили про что-то ещё – про лето, про город, про то, что в августе везде слишком много народу.
А потом она сказала:
– У тебя такой вид, как будто ты ещё не разрешила себе быть счастливой.
Я посмотрела на неё. Она поправила браслет и смотрела на меня спокойно – не с жалостью, не с вопросом. Ровно.
– Что? – спросила я.
– Ну, – она сложила салфетку пополам, – ты держишься немного отдельно. Как будто смотришь на всё изнутри стекла. Кирилл, кстати, тоже так умеет. Я его сто лет отучить пытаюсь.
Она сказала это без умысла – я это чувствовала. Она говорила о настоящем. О том, что думала настоящим. Она не знала про договор. Она не знала ничего – ни про пять тысяч, ни про полгода, ни про то, что её сын нашёл меня через общую знакомую, потому что ему нужна была актриса на ограниченный срок.
И именно поэтому я не могла это выбросить из головы.
Мы сидели ещё минут двадцать. Она рассказала про Берлин – как приезжала к Кириллу один раз, как ей не понравился холод и понравились музеи. Как он там жил очень правильно, по расписанию, и она думала, что это хорошо, а потом подумала, что это, наверное, не очень. «Человеку нужна какая-то неправильность», – сказала она. Я не знала, как на это реагировать, и кивнула.
Нам обеим надо было идти. Она поднялась, поправила пальто, посмотрела на меня.
– Хорошо, что он вернулся, – сказала она.
Это тоже было про настоящее.
Я улыбнулась. Она ушла. Я ещё немного посидела с остывшим кофе.
Потом шла к следующему ученику и думала: она не знала. Она просто увидела. И то, что она увидела – это не игра.
Ученик опоздал на десять минут. Я сидела в подъезде его дома на подоконнике, смотрела во двор и думала про то, что сказала Галина. «Как будто смотришь на всё изнутри стекла.»
Я привыкла думать, что это осторожность. Что я просто не торопливая. Что я не прыгаю в каждый омут с разбегу, как некоторые.
Но Галина смотрела на меня меньше часа – и увидела что-то другое. Не осторожность. Разрешение. Или его отсутствие.
Это было неприятно. Потому что она не знала ничего – ни про договор, ни про деньги, ни про то, что всё это должно было закончиться в ноябре. Она просто смотрела. И говорила о том, что видит.
А видела она – настоящее.
***
В сентябре я отдала отцу последнее. Долг был закрыт – полностью, до копейки. Я сидела вечером в своей комнате, смотрела на телефон и пыталась понять, что чувствую.
Облегчение – да. Это было облегчение. Четыре месяца я ходила с этой тяжестью, и вот её нет.
Но ещё что-то.
Договор заканчивался в ноябре. До ноября – два месяца. Деньги давно отданы. Причина, которую я называла вслух, закрыта.
Что тогда держит меня здесь?
Я не стала отвечать на этот вопрос. Просто убрала телефон и пошла готовить. Это был плохой признак – когда я перестаю отвечать на собственные вопросы.
Я сварила гречку. Поставила тарелку на стол. Посмотрела на неё и поняла, что не хочу есть.
Что тогда держит меня здесь?
Не деньги. Деньги давно отданы.
Не договор. Договор – это бумажное слово, которое мы с ним не то что не подписывали, даже не произносили вслух больше трёх раз.
Что тогда?
Я убрала гречку в холодильник и легла спать. Это тоже был плохой признак. Когда я не могу ответить на вопрос, я засыпаю.
Мы с Кириллом продолжали встречаться – раз в неделю, иногда два. Не потому что было мероприятие. Просто так. Он как-то предложил пройтись, я согласилась. Потом я нашла книгу, которую он упоминал – «Скучная история» Чехова, я про неё в разговоре услышала краем и запомнила, – позвонила сказать. Он приехал сразу.
Мы пили чай в том же кафе на Садовой, где он объяснял условия в мае. За тем же столиком у окна – ну, или за очень похожим. Я помнила, как крутила ручку в первый раз. Три оборота. Щелчок.
Сейчас я просто держала кружку.
Он это заметил – я видела по тому, как он посмотрел на мои руки, а потом на меня. Но ничего не сказал. Мы говорили про Чехова, про то, что «Скучная история» – это про человека, который прожил жизнь, а смысла не нашёл. Он не был уверен, что это про смысл. Я спросила, про что тогда. Он подумал: «Наверное, про то, что надо было раньше спрашивать».
Я ничего не ответила. Но запомнила.
Мы ещё посидели. Он рассказал что-то про работу – берлинский проект, дедлайн, клиент, который меняет решения каждые две недели. Я слушала. Не потому что надо было – интересно. Он рассказывал без жалоб, констатировал факты, иногда добавлял что-то смешное. Я смеялась один раз – он посмотрел, как будто это было неожиданно. Как будто не ожидал, что я умею.
На улице уже стемнело, когда мы вышли. Осень, рано темнеет. Он проводил меня до остановки. Мы не говорили. Он ждал со мной, пока пришёл автобус.
– Спокойной ночи, – сказал он.
Это было то же самое, что говорил после второго мероприятия. Но звучало уже по-другому.
Я не стала думать, почему.
В октябре он спросил:
– Ты жалеешь?
– О чём?
– О том, что согласилась.
Мы сидели в том же кафе – я вообще не понимала, как мы всё время туда возвращались, это просто получалось. За окном был октябрь, листья, кто-то с зонтом, хотя дождя почти не было.
Он смотрел не на меня – в окно, на улицу, куда-то туда. Голос тихий. Ниже обычного.
– Нет, – сказала я.
– Я тоже, – сказал он. – Просто хотел знать.
Пауза. Не неловкая. Обычная.
– Зачем? – спросила я.
Он помолчал немного.
– Не знаю, – сказал он. – Наверное, важно было услышать.
Я кивнула. Мы помолчали ещё. Потом заговорили о чём-то другом.
Дома я думала про слова Галины. «Ты ещё не разрешила себе быть счастливой.» Она не знала ничего. Она смотрела и видела то, что снаружи. И то, что она видела снаружи, было не игрой.
Вот что было страшно.
Потому что я думала – я играю. Я умею держать дистанцию. Я умею говорить «до свидания» и закрывать дверь. Я умею не привязываться, когда знаешь, что это временно.
А Галина смотрела – и не видела этой дистанции.
Значит, её не было.
Или я перестала её держать так давно, что уже не заметила.
Я лежала и глядела в потолок. За окном была улица – какие-то голоса, машина, потом тишина. Октябрь в этом городе всегда тихий. Все куда-то торопятся, но звуки глуше.
Я думала: что будет в ноябре? Партнёры уедут. Поводов для встреч не будет. Договор формально закончится. Кирилл скажет что-то вроде «ну вот и всё» – или не скажет ничего, просто перестанет звонить. Я буду ждать неделю, две. Потом привыкну.
Я умею привыкать. Это тоже полезное качество.
Но почему-то от этой мысли было нехорошо. Не больно, не страшно – просто нехорошо. Как будто что-то тихо, без предупреждения, стало важным. И теперь его скоро не будет.
Я не любила это чувство. Я вообще старалась его не допускать.
Плохо получилось.
***
Борис Геннадьевич приехал к Кириллу в начале ноября, в воскресенье. Я была там – мы собирались потом куда-то выйти, погулять – ноябрь, последние сухие дни. Он позвонил снизу, Кирилл открыл, я осталась в комнате. Дверь в прихожую была приоткрыта.
Я не слушала специально. Просто слышала.
Сначала был короткий обмен – «как добрался», «хорошо, спасибо» – голос Бориса Геннадьевича сразу деловой, без прелюдий, как всегда. Кирилл отвечал коротко. Они прошли на кухню, и там я уже слышала хуже – только интонации, не слова.
Потом шаги. Они вышли в коридор. И тут я стала слышать уже всё.
Борис Геннадьевич говорил про планы. Про то, что надо думать наперёд. Про то, что партнёры уезжают – скоро, через две недели, – и хорошо бы до их отъезда всё «оформить как следует». Про то, что Варя производит хорошее впечатление, он это признаёт. Про то, что пора переходить к следующему шагу.
Он говорил ровно. Деловито. Как будто обсуждал не жизнь сына, а рабочий процесс.
Кирилл слушал. Я слышала, как он молчит. Не перебивает, не возражает – просто слушает. Я знала уже этот его ритм – он всегда сначала слушает до конца.
А потом он сказал:
– Папа. Это не по плану.
– Что именно?
– Варя. – Голос был тихий. Ниже обычного – тот самый, по которому я его узнавала. – Это не по плану. Ты хотел, чтобы я нашёл кого-то правильного. Ты устраивал мероприятия. Я думал, что перехитрю тебя. А потом выяснилось, что это не про тебя. Это просто оказалось настоящим.
Пауза.
Борис Геннадьевич что-то сказал тихо – я не расслышала. Кирилл ответил:
– Я знаю.
Ещё пауза. Потом шаги. Борис Геннадьевич вошёл в комнату.
И посмотрел на меня. Не так, как в мае, когда изучал резюме. По-другому – внимательно и немного удивлённо, как смотрят на вещь, которую давно искали и нашли не там, где искали.
– Значит, я всё-таки не ошибся, – сказал он.
Я поняла, что он имеет в виду совсем не то, что думал в мае.
Он не остался долго. Перекинулся ещё несколькими словами с Кириллом в прихожей – я не слышала, что именно. Потом хлопнула дверь.
Я сидела в комнате и не двигалась. Смотрела на окно – там было серое небо, ноябрь, никаких листьев уже. Тихо.
Кирилл вошёл. Встал у двери – он часто так делал, не заходил сразу, как будто давал пространству осесть.
Мы с Кириллом были в комнате – он в дверях, я на диване. Несколько секунд молчали.
– Ты слышала? – спросил он.
– Да.
Он помолчал.
– Ну и всё, – сказала я.
Это вышло тише, чем я хотела. Почти шёпотом.
Он посмотрел на меня. На мои руки. Я ничего не держала, не крутила – просто сидела, руки на коленях, спокойно. Он это заметил. Я видела по тому, как он смотрел – чуть дольше, чем обычно.
Он не сказал ничего про ручку. Просто шагнул, сел рядом и взял мою руку.
Мы так и сидели – молча, на диване, за окном серый ноябрь. Никуда уже не пошли гулять.
И не надо было.
Полгода прошло. Договора больше не было.
Галина говорила о настоящем, не зная ничего. А оказалось, что она говорила правду. Не о договоре – о том, что было за ним. О том, что я не умела назвать вслух, пока она не сказала это за меня – случайно, не зная контекста, просто потому что видела.
Осталось что-то другое.
И я наконец разрешила себе это назвать.