Я всегда считала себя человеком, который умеет находить романтику в мелочах. Стук колес, мелькающие за окном берёзки, звяканье стаканов в подстаканниках, неторопливые разговоры с попутчиками… Для меня поезд был не просто транспортом, это было маленькое путешествие во времени, где можно выдохнуть, выпить чай с печеньем и помечтать.
Я мечтала об этом всю дорогу до вокзала.
— Девушка, у вас двадцать седьмое место.— констатировала факт проводница, проверяя мои документы.
— Да, спасибо.— улыбнулась я, предвкушая, как устроюсь у окна.
— Ну, удачи вам, — хмыкнула женщина, и в её голосе мне послышалось что-то похожее на сочувствие.
Я не придала этому значения. Зря.
Вагон встретил меня запахом свежего белья и… какой-то нечеловеческой энергией, которая вибрировала в воздухе. Едва я протиснулась с чемоданом в проход, как поняла: романтика отменяется.
В проходе стояли две женщины. Назовем их «дамы неопределенного возраста». Одна была в ярко-жёлтом пуховике и с таким взглядом, будто она только что выиграла войну, Вторая, с пачкой листов в руках, напоминала загнанную лошадь.
Рядом с ними, точнее, внутри вагона, бурлило нечто.
Дети. Их было так много, что казалось, будто плацкарт выиграл конкурс на самую плодовитую обитель.
Они сидели на рюкзаках, лежали на чужих полках, выглядывали из-под столов и, кажется, пытались перекричать друг друга, играя в города.
— Так, стоп! — заорала дама в жёлтом так громко, что у меня заложило уши. — По списку двадцать пять! А я насчитала двацать шесть!
Внутри у меня всё похолодело. Я села на своё место и прошептала:
— Господи, только не это.
Моей соседкой оказалась та самая «загнанная лошадь» — вторая сопровождающая. Она рухнула на нижнюю полку, не раздеваясь, перебирая свои бумаги.
— Здравствуйте, — осторожно сказала я.
— А? Да, здравствуйте, — выдохнула она. — Вы не представляете, что сейчас начнётся…
— Что? — переспросила я с плохо скрываемым ужасом.
— Перекличка.
Это было не просто «построение». Это была военная операция с элементами комедии или драмы, смотря с какой стороны посмотреть.
— Иванова! — орала жёлтая дама.
— А она в туалете!
— А она побежала к маме!
— А тут две Ивановы! — кричал какой-то мальчик с верхней полки.
— Сидеть! Молчать! Лечь на свои места!—поочередно звучали команды, но никто будто бы не слышал.
Дети ползали по полкам, как гусеницы, отказываясь понимать, где «своё», а где «чужое».
К поискам подключились проводники и сердобольные пассажиры из соседних отсеков. Выяснилось, что хаос вышел на межвагонный уровень.
— В соседнем вагоне не хватает одного ребёнка, а у вас лишний! Вы их перепутали на перроне!—сообщил запыхавшийся проводник.
— Как можно перепутать ребёнка?! — взвыла жёлтая дама.
— Они все в синих куртках! — резонно заметил какой-то мужчина.
Два часа а@да. Два часа я слушала, как нечеловеческими голосами зачитывают фамилии этих сумасшедших детей, которые в этот момент прятались под столами, считая это весёлой игрой.
Моя соседка-«лошадь» просто стонала, пока вторая сопровождающая возвращала лишнего ребёнка в соседний вагон. Я даже посочувствовала ей, пока она не открыла рот.
— Ох, вторые сутки в пути… С пересадкой… — пробормотала она.
— Простите, — перебила я, чувствуя неладное. — А что дети ели? Вы проверяли продукты?
— А зачем их проверять? — искренне удивилась дама. — Они же с родителями собирали. Там всё вкусное.
«Вкусное». Это слово стало пророческим.
Когда перекличка, наконец, выявила, что все живые души распределены по своим местам (лишних отдали в соседний вагон, где тоже орали от счастья), наступил «час обеда».
Я не буду описывать запахи. Скажу только, что к обычному аромату поезда примешалось что-то среднее между столовой фастфуда и химической атакой. Дошираки, чипсы, йогурты , бутерброды и, конечно, кола.
— Елена Ивановна, у меня живот болит! — раздался к вечеру тонкий голосок сверху.
— Елена Ивановна, у меня голова кружится! — подхватили с соседнего отсека.
Дама в жёлтом, которая, как выяснилось, расположилась на боковушке рядом со мной , открыла свою бездонную сумку. Я увидела блистеры.
— Девочки, у кого что? Таблетки от живота — подходите! От головы — ко мне! — скомандовала она.
У меня отвисла челюсть.
— Вы что, раздаёте детям таблетки? — спросила я. — Без врача? А если аллергия?
— Милочка, — устало посмотрела на меня дама. — Тут ночь на носу, до лагеря ещё ехать и ехать, а я хочу спать. Если они сейчас не выпьют таблетки, они просто разнесут вагон своими криками.
Она была права насчёт криков, но не права во всём остальном.
Наевшись химии и запив её газировкой, дети взбодрились. И тут началось то, ради чего я, видимо, и получила этот жизненный урок.
Поезд превратился в филиал цирка на воде.
— Прятки!
— Салки!
— Кто громче заорёт!
Малолетние гимнасты прыгали со вторых полок на третьи, играли в догонялки в проходе, а один гений умудрился повиснуть на багажной полке, как обезьянка.
— А ну лечь спать! — орали дамы то тут, то там.
Но их голоса уже сорвались до хрипоты. Когда ты орёшь на 25 детей двое суток подряд, твой голос перестаёт для них существовать. Это был просто фоновый шум, такой же, как стук колес.
Я сидела на своей нижней полке, согнув ноги, чтобы не дай бог эти сорванцы мне их ненароком не переломали, прыгая с полки на полку.
Я мечтала о романтике. О тихом вечере с книгой. А вместо этого я была зрителем в дурдоме на колесах.
— Сейчас уснут, — прошептал сосед с нижней боковушки соседнего отсека, мужчина лет пятидесяти. — Уставшие же. Должны уснуть.
Я посмотрела на него с жалостью.
— Вы верите в чудеса? — спросила я.
— Во что?
— Если они не спали вторые сутки и жрут чипсы с колой, они не уснут. Они скорее разнесут этот поезд.
Я оказалась права. К десяти вечера началась эпопея с постелями.
Представьте себе очередь в туалет, состоящую из 25 детей, каждый из которых хочет не просто помыть руки, а устроить там бассейн.
Представьте, как бельё разлетается по вагону, как кто-то потерял свою наволочку, а кто-то надел простыню на голову и побежал пугать друга.
Чистота вагона пала окончательно.
Где-то к часам одиннадцати я осознала, что ненавижу поезда. Ненавижу звонкий детский смех. Ненавижу запах доширака.
Я достала телефон и написала мужу: «Если я завтра не вернусь, значит, я выпрыгнула на перегоне Екатеринбург — Пермь».
Дамы окончательно сдались. Ни слова, ни угрозы уже не действовали. Они сидели и тихонько попивали чаёк, видимо таким образом они восстанавливали изрядно потрёпанные нервы. Детвора, как по команде, почувствовав слабину, устроили финальный аккорд.
— Отбой! — заорала я неожиданно для самой себя.
В проходе на минуту стало тихо.
— Я не ваша вожатая! И если вы сейчас же не ляжете по местам и не заткнётесь, я лично приглашу проводника и начальника поезда и потребую высадить всех вас на ближайшей станции и вызвать полицию. Пойдёте пешком!
Дети посмотрели на меня. В моих глазах, видимо, была такая усталость и такая злоба, что они поверили.
Тишина длилась ровно три минуты. Потом они начали шептаться. Но это был уже тихий шепот, похожий на гул улья.
Уснуть я так и не смогла, поэтому просто сидела и смотрела, как за окном проплывают фонари, считая минуты до окончания поездки.
Когда поезд начал тормозить на финальной станции, я была уже одета и стояла в тамбуре у выхода.
Дама в жёлтом выползла из своего угла.
— Ну вот и всё, — сказала она. — А вы так переживали. Дети есть дети.
— Дети — это цветы жизни, — ответила я, прожигая её взглядом. — Но когда их 25, да ещё и в замкнутом пространстве, это уже не букет, это похороны моей нервной системы.
Я вышла из вагона, вдохнула морозный воздух и поклялась.
Больше никакой романтики.
Больше никаких «милых попутчиков».
Больше никакого плацкарта.
С тех пор прошло несколько лет. Я твёрдо знаю: купе — это минимальная норма выживания. СВ — это идеал, к которому стоит стремиться.
Теперь, когда я покупаю билет, я всегда выбираю вагон с минимальным количеством мест.
И каждый раз, когда в купе со мной оказываются маленькие дети, сидящие с мамой, я сначала внутренне сжимаюсь в комок.
В ушах у меня снова звучит тот нечеловеческий ор, а перед глазами — прыгающие по полкам тени.
Но потом я вижу, как мама делает замечание ребенку, как он тихо садится рисовать или смотрит в окно, и я выдыхаю.
Я вздыхаю с таким облегчением, будто только что увернулась от летящего в меня поезда.
Я до сих пор люблю стук колес. Я люблю подстаканники и чай. Но теперь я точно знаю: романтика поездов — это тишина, закрытая дверь и отсутствие 25 детей за стенкой.
Потому что после той поездки я поняла главное: иногда а@д — это не котёл с кипящей смолой. А@д — это плацкартный вагон, где 25 детей, две уставшие сопровождающие, и ты посреди всего этого с надеждой на романтику.
А вам приходилось когда -либо ехать в таком же бедламе? Как бы вы поступили на месте пассажиров этого вагона? И почему проводник не навёл порядок в своём вагоне? Ведь это же его прямая обязанность , а не отдельного пассажира, которой надоело это терпеть ?
С нетерпением жду ваши 👍 и комментарии 🤲🤲🤲. Будьте счастливы и здоровы! ❤️❤️❤️