Иногда мне кажется, что театр это как свидание вслепую: ты идешь за любовью, а попадаешь на эксперимент. Вот и с «Сирано де Бержераком» в МХТ вышло примерно так. С одной стороны классика: мужчина с комплексами, который любит так сильно, что предпочитает страдать красиво. С другой режиссер, который явно решил, что в XXI веке даже безответная любовь должна звучать как плейлист, и добавил сюда рок, рэп, джаз и немного интеллектуальной тревоги. И вот ты сидишь и думаешь: это спектакль или я случайно попала на поэтический open mic с элементами фехтования? Но потом выходит она, Роксана, Чиповская, и внезапно все становится на свои места. Потому что если уж кто и должен быть женщиной, ради которой мужчины теряют дар речи, честь и иногда жизнь, то это она. Ее Роксана не просто красивая, она из тех, кто знает, что красивая, и обращается с этим знанием как с тонким инструментом: легко, почти небрежно, но всегда точно. Она смеется, играет, меняет интонации, как будто это вообще ничего не стоит, и при этом не дает ни секунды усомниться, что перед тобой центр этой истории. Честно говоря, рядом с такой Роксаной даже Сирано кажется немного избыточным в своей трагедии, потому что если тебя любит такая женщина, может, уже хватит писать за других мужчин. Но Сирано не про счастье, он про выбор страдания как формы существования, про любовь, которую нельзя прожить, зато можно довести до совершенства в словах. И именно там, где спектакль перестает стараться понравиться и вдруг начинает говорить по-настоящему, он становится опасно живым: в сценах войны, в этих грязных, усталых людях в старых гимнастерках и с потертыми ранцами, где романтика внезапно заканчивается и начинается что-то гораздо более неприятное, последствия. Потому что война здесь не про героизм, а про истощение, про голод, про ту самую точку, где человек теряет силу, разум и, возможно, себя.
И вдруг звучит мысль, почти как признание: старый друг может стать врагом, но во сне он все равно приходит как друг, и от этого становится только больнее. И в этот момент становится понятно, что вся эта история не только про любовь, но и про утрату: иллюзий, близости, времени, которое уже не вернуть. Но спектакль словно не доверяет тишине и снова включает музыку, снова дробит действие, как будто боится, что зритель останется наедине с этим ощущением слишком надолго. И ты снова теряешься, где ты: в XVII веке, на концерте или внутри чужого настроения. И, возможно, главный вопрос этого вечера звучит так: если любовь это текст, который ты боишься произнести вслух, то что хуже, никогда его не сказать или услышать его, но от другого? И еще один, куда более жесткий: если война неизбежно превращает друзей во врагов, то не делает ли она любую любовь заранее обреченной? И, честно говоря, если бы Роксану играла не Чиповская, поверили бы мы во всю эту историю вообще?
