Егорыч шёл быстро, почти не глядя под ноги. Я едва поспевал за ним, то и дело спотыкаясь о корни, вылезшие из старой колеи. Дорога, по которой когда-то ездили трактора, давно заросла кипреем, и только по едва заметным колеям можно было угадать, что здесь когда-то было поле.
— Куда ведёшь? — спросил я, отмахиваясь от слепня.
— На солонец. Давно там не был, глянуть надо, — ответил Егорыч, не оборачиваясь. — А заодно покажу тебе, как тайга болеет.
Я хотел переспросить, что значит «болеет», но Егорыч остановился и показал рукой вперёд.
— Видишь?
Я присмотрелся. По обочинам дороги, а дальше — насколько хватало глаз — стеной стояли невероятно высокие растения. Выше меня, выше Егорыча, выше даже молодых осин, что росли на опушке. Толстые, полые стебли были испещрены фиолетовыми пятнами, а на вершине каждого раскинулся огромный зонтик с мелкими белыми цветами.
— Борщевик, — сказал Егорыч. — Только не наш, сибирский, а залётный. Сосновского.
— Чем он плох? — спросил я. — Сорняк и сорняк.
— Сорняк, говоришь, — Егорыч усмехнулся. — А ты попробуй рукой проведи по стеблю. Не советую. В соку у него такая кислота, что на солнце пузыри на коже вскакивают. Внутрь попади — вообще беда. А для зверья… Пойдём, по дороге расскажу.
Пустое место
Мы свернули с дороги на едва заметную тропу, которая вела в глубь бывшего поля. Теперь здесь всё было затянуто зелёной стеной. Борщевик стоял так плотно, что между стеблями почти не пробивался свет. Под ногами — ни травинки, голая земля, покрытая сухими листьями и коричневой прошлогодней ботвой.
— Чисто вылизало, — сказал Егорыч. — Раньше здесь луг был. Иван-чай, дудник, мятлик, клевер — всего понемногу. А теперь одна эта зелень.
Он остановился, раздвинул стебли. Я заглянул через его плечо и увидел солонец — углубление в земле, выложенное по краям гнилым деревом. Внутри темнела влажная земля, смешанная с солью-лизунцом. Но вокруг, на подступах, — ни вытоптанной площадки, ни примятой травы. Только свежие, но какие-то торопливые следы копыт.
— Следы свежие, — заметил я. — Выходит, ходят?
— Ходят. Но реже, чем раньше. И подходят осторожно, — Егорыч показал на заросли. — Где обзор? Со всех сторон стена, а зверь, особенно лось или марал, не любит, когда подойти нельзя и кругом не видно ни черта. У них инстинкт: если место глухое, значит, опасное. Вот и ходят с оглядкой.
Он присел на корточки, провёл пальцем по следу.
— А главное — есть им здесь нечего. Раньше к солонцу тянулись, потому что и соль, и корм рядом. А теперь соль есть, а корма нет. Борщевик всё вытеснил.
— А сам борщевик они не едят?
— Едят. Но не всякий. Молодые, самые первые побеги, когда только из земли лезут, — едят. Лоси, маралы, даже косули иногда щиплют. Там стебель ещё мягкий, лист нежный, сока ядовитого меньше. Я сам видел, как по весне лосиха на опушке молодую поросль объедала. Но потом, когда борщевик вымахивает в рост, когда стебель становится жёсткий, а листья огромные и полные этой отравы — его никто не трогает. К тому же он горький становится.
— А если всё же съедят?
— Съедят — не помрут, но и радости мало. У них после такого может вздуться рубец, а летом, на солнце, там, куда сок попал, шерсть вылезает, кожа горит. Я одного марала видел — морда у него была вся в струпьях. Наел, видать, борщевика, а потом на солнце вылез. Неделю, наверное, мучился.
Он встал, отряхнул колени.
— Но главное даже не это.
Как сорняк пришёл в Сибирь
Мы двинулись дальше, обходя заросли по краю, там, где борщевик ещё не добрался до леса. Егорыч молчал, собираясь с мыслями, потом заговорил:
— Я ещё пацаном был, когда это растение только появилось. В шестидесятых, что ли, стали его сеять. Как силос. Учёные вывели сорт — растёт быстро, зелёной массы даёт уйму, коровам вроде бы полезно. Назвали в честь ботаника Сосновского. Так он сюда и попал.
— И что, кормили?
— Кормили. Но быстро поняли, что не всё так гладко. Молоко у коров, которых им кормили, начинало горчить. Мясо — тоже. И у людей, кто с ним работал, ожоги были страшные. Сок на кожу попадёт — и на солнце всё, пузыри. Тогда от борщевика стали отказываться. А в девяностые поля и вовсе забросили.
— И он расползся?
— Расползся. Да как! Семена у него — летучие, ветром их разносит на километры. Одно растение даёт до двадцати тысяч семян, и они в земле по пять-семь лет живут, ждут своего часа. А корневище — его не выкопаешь, оно на полметра вглубь уходит. Отрубил лопатой один стебель — из корня десять новых полезет. Вот и поползла эта зараза по лугам, по опушкам, вдоль рек.
Мы вышли на открытое место — бывший луг, который теперь превратился в одно сплошное море борщевика. Растения стояли так часто, что между ними невозможно было пройти. Верхушки зонтиков смыкались над головой, образуя бело-зелёный шатёр. Внутри этой живой стены было душно и тихо. Ни птичьего гомона, ни стрекота кузнечиков — только тяжёлое гудение шмелей, которые, как заворожённые, кружили над цветами.
— Слышишь? — спросил Егорыч. — Пусто. В такой чаще ни зверь не пройдёт, ни птица не сядет. Потому что птицам тут тоже нечего делать — ни гусениц, ни жучков, одно бесплодие.
— Но шмели же есть, — возразил я.
— Шмели — да. Они нектар собирают. А больше никто. Борщевик выделяет в землю такие вещества, что ни одна другая трава рядом не растёт. Сам себя удобряет, сам себя защищает. А корни у него такие, что из почвы всё вытягивают, соседей иссушают. Поэтому и луг пустой.
Край, где кончается корм
Мы обогнули заросли по опушке и вышли к старому руслу реки. Здесь лес подступал к самой воде, и на границе леса и поля борщевик стоял особенно густо, словно пытался перешагнуть невидимую черту.
— Вон, — Егорыч показал на высокие стебли, которые вылезли прямо под кроны берёз. — Видишь? Уже и в лес полез. А в лесу ему хуже — там тень, сырость, он там не так сильно разрастается. Но всё равно лезет.
Я заметил, что на опушке несколько стеблей сломаны, а листья общипаны. Егорыч подошёл, наклонился.
— Молодой был. Видишь, сок ещё не засох. Кто-то попробовал, да бросил.
— Лось?
— Похоже. Следы вон. Прошёл вдоль опушки, пощипал молодые побеги, а внутрь не полез. Чует зверь, что не то это растение.
Мы присели на упавшую берёзу. Егорыч достал термос, налил мне чаю, себе тоже. Пили молча, глядя на заросли. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от стеблей ложились на землю, как решётка.
— А что будет дальше? — спросил я. — Если его не остановить?
— А ничего хорошего. Там, где борщевик захватил территорию, корма для лося, марала, косули уже нет. Они уходят. Но куда? В соседние угодья, где раньше тоже были свои стада. Те места начинают перевыпасаться — корма не хватает на всех. Звери худеют, болеют, меньше телят приносят. А если зима будет суровая — могут и не пережить.
Он помолчал.
— Я помню, лет пятнадцать назад на этом лугу всегда лоси паслись. С десяток голов я насчитывал. А сейчас — ни одного. Косули ещё держатся, но и те на той стороне реки, где борщевика почти нет.
— А что с ним делать? Косить?
— Косить — не выход. От каждого корня по три новых побега. Выкашивать надо много лет подряд, пока корневище не истощится. А в тайге кто этим заниматься будет? На полях, рядом с деревнями, ещё можно бороться. А здесь… — он махнул рукой. — Здесь остаётся только ждать, когда природа сама справится.
— Справится?
— Может, и справится. Говорят, у него есть естественные враги. Там, откуда он родом, на Кавказе, есть жуки, которые его едят, и болезни грибковые. Но к нам они не добрались. А может, звери со временем привыкнут, научатся его есть. Только время это — десятилетия. А пока…
Он замолчал, и в тишине я услышал треск сучьев.
Взгляд с опушки
Из леса, метрах в пятидесяти от нас, вышел марал. Крупный, с ветвистыми рогами, ещё в летней рыжеватой шерсти. Он остановился на краю опушки, повёл ушами, принюхался. Потом посмотрел в нашу сторону — мы замерли, стараясь не шевелиться.
Марал стоял на границе двух миров. За его спиной был лес — тенистый, сырой, с запахом прелых листьев и грибов. Перед ним — стена борщевика, высокая, непроходимая, пустая. Он сделал шаг вперёд, вытянул шею, попробовал листья на ближайшем стебле. Схрумкал, поморщился, отступил.
И ушёл обратно в лес, не оборачиваясь.
— Вот так, — тихо сказал Егорыч. — Уходит.
— А почему не ест? — спросил я, хотя уже догадывался.
— А зачем ему? У него в лесу есть осина, ива, молодые побеги. Там корм привычный, проверенный. А этот — чужой. Инстинкт подсказывает: если что-то незнакомое и горькое — не ешь. Может, и голод заставит, когда всё остальное кончится. Но пока у него есть выбор, он не пойдёт туда.
Егорыч допил чай, собрал кружки.
— Пойдём, пока не стемнело. Ещё кое-что покажу.
Следы, которые уходят
Мы пошли обратно другой тропой — вдоль опушки, где борщевик ещё не успел сомкнуться. Здесь, на границе леса, земля была влажной, и на ней чётко отпечатывались следы. Егорыч шёл медленно, разглядывая их.
— Видишь? — он нагнулся. — Свежий лосиный след. Вчерашний или сегодняшний. Прошёл по опушке, потоптался у зарослей, пощипал — и назад, в лес. Даже не задерживался.
Он показал на несколько сломанных стеблей, валявшихся рядом.
— А здесь косуля пробовала. Мельче след, осторожнее. Тоже бросила.
Я посмотрел на череду отпечатков копыт, уходящую от стены борщевика в глубину леса. Создавалось впечатление, что звери подходят к этой зелёной стене, трогают её, нюхают — и отступают. Как к чему-то непонятному, опасному, ненужному.
— А раньше, — сказал Егорыч, — здесь была тропа. Лоси каждый день ходили на луг, кормились. А сейчас и тропа заросла.
Мы вышли на ту самую старую дорогу, по которой пришли. Солнце уже почти село, и тени от деревьев легли поперёк колеи. На западе, за лесом, собирались тучи, и воздух стал тяжёлым, предгрозовым.
— Сейчас гроза будет, — сказал Егорыч. — К дождю.
Мы ускорили шаг. Но перед тем, как свернуть в лес, я оглянулся.
Поле за нашей спиной стояло зелёной стеной. Белые зонтики борщевика наливались последним светом, и казалось, что это не растения, а что-то чужое, искусственное, заслонившее собой горизонт. А впереди был лес — тёмный, живой, настоящий.
Непрошенный гость
Дождь начался, когда мы уже зашли под полог леса. Сначала редкие капли зашлёпали по листьям, потом хлынуло — стеной, как из ведра. Егорыч свернул под старую ель, где сухо, присел на корни.
— Переждём.
Я сел рядом. В лесу шумело, но сквозь шум дождя я всё ещё слышал, как где-то на опушке гудит борщевик — это шмели и мухи попрятались, но звук остался в ушах.
— Егорыч, — спросил я. — А сибирский борщевик — он какой? Ты сказал, что есть два вида.
— Есть, — кивнул он. — Наш, сибирский, он поменьше, листья у него мягче, зонтики не такие огромные. И растёт он по одному, не зарослями. Его и звери едят, и люди в старину собирали, щи из него варили. Да и сейчас можно — он не ядовитый.
— А этот, сосновского, почему таким сделали?
— А хотели как лучше. Урожайный, кормовой. Да не рассчитали. Вот и получили захватчика. Такие, как он, места живые превращают в пустыни. И если вовремя не остановить, он и дальше пойдёт. А зверям некуда будет податься.
Дождь стихал. Сквозь ветки пробился последний свет, и где-то далеко, за лесом, разорвало тучи, показалось чистое небо.
— Пойдём, — сказал Егорыч, поднимаясь. — Пора.
Мы вышли на тропу. Лес после дождя пах прелыми листьями, сырой корой, грибами. Вода стекала с листьев, наполняя воздух прохладой. А по краю опушки, там, где кончались деревья, всё так же стояла стена борщевика — мокрая, тяжёлая, но от этого не менее пустая.
У самого выхода на просёлок Егорыч остановился.
— Ты запомни, — сказал он. — Природа всё выправит, если дать ей время. Но когда человек сам приносит беду, а потом уходит в сторону — зверю тяжелее всего. Он не может сказать, не может попросить помощи. Только уйти может. А куда уйдёт — никто не знает.
Мы вышли на дорогу. За нашими спинами осталось поле, заросшее чужим растением. Впереди — тайга, в которой ещё были лоси, маралы, косули. Пока были.