Михалыч появился на крыльце затемно. Я ещё пил чай на кухне, когда услышал его тяжёлые шаги и привычное покашливание.
— Одевайся, — сказал он, не заходя в избу. — Солнце встанет — мы уже должны быть у дальнего кордона. Там у меня дело.
Я выглянул в окно. На востоке только начинало светлеть, но воздух был уже прозрачным и свежим. В мае в тайге главное — уйти по холодку, пока слепень не проснулся и трава не отсырела по-настоящему.
— Что за дело? — спросил я, натягивая кирзовые сапоги.
— Сосенки проведать, — ответил Михалыч, поправляя за спиной рюкзак. — Помнишь, три года назад мы на гари сажали? Как раз у старой заимки. Пора глянуть, кто выжил.
Я помнил. Тогда, весной, мы с бригадой лесхоза несколько дней тыкали в пепелище маленькие саженцы с закрытой корневой системой. Михалыч тогда ругался, что погода подводит, что сухо, и половина, мол, не примется. Теперь он хотел увидеть результат.
— Пойдём, — сказал я. — Интересно.
Мы вышли на тропу, когда небо на востоке только наливалось розовым. Лес стоял в утренней дрёме, и каждая ветка, каждая хвоинка была окутана туманом. В низинах белел молочный кисель, и из него торчали только верхушки старых сосен.
Дорога, которая помнит
До дальней заимки идти было часа три, если не мешкать. Михалыч шагал бодро, без остановок, и я старался не отставать. Тропа вилась между стволами, то поднимаясь на сухие гривы, то ныряя в сырые лога, где ещё держались лужи после дождя.
— Почему именно туда? — спросил я, когда мы вышли на старую лесовозную дорогу, заросшую кипреем и папоротником.
— А потому, — Михалыч не сбавил шагу, — что там гарь была сильная. Пожар пять лет назад всё спалил. Думали, само восстановится, но лиственная поросль пошла густо, а сосне пробиться трудно. Вот и решили помочь. Сосна — она свет любит, а берёза да осина её заглушают. Если не помочь, так и остался бы осинник.
— А заимка? Там же дед Тихон жил?
— Жил. Теперь на кордоне он, на пенсии. А заимка пустует, но избушка ещё держится. Мы там привал сделаем, чай вскипятим.
Я представил себе ту избушку — низкую, с провалившейся крышей, но с крепкими стенами из лиственницы. В прошлый раз, когда мы сажали сосны, мы ночевали в ней, и Михалыч рассказывал, как раньше Тихон тут заготовку вёз, как лес от браконьеров стерёг.
Дорога пошла в гору. Справа открылся вид на долину, затянутую туманом, из которой торчали макушки сосен — будто острова в молочном море. Где-то далеко заухал глухарь, потом смолк. Ему ответил второй, уже ближе.
— Токуют, — сказал Михалыч, прислушиваясь. — Глухарь на току сейчас, самое время. Но мы не за ними.
Мы свернули с дороги на едва заметную тропу, и через полчаса лес расступился.
Гарь, которая зеленеет
Перед нами открылось поле, заросшее молодым лесом. Но это была не та сосновая посадка, которую я ожидал увидеть. Вперемешку с мелкими сосёнками тут и там поднимались берёзки и осинки — уже выше человеческого роста, с ярко-зелёной листвой. А между ними — густая трава, иван-чай, кипрей, и всё это пестрело, шумело, жило.
— А где же сосны? — спросил я, вглядываясь.
— А ты приглядись, — Михалыч показал рукой. — Вон, у того пня. И вон, три штучки. Они пока маленькие, их трава и берёза задавили. Но ничего, пробиваются.
Я присмотрелся и действительно увидел: среди высоких стеблей иван-чая, почти у самой земли, торчали тёмно-зелёные лапки. Маленькие сосёнки — не выше колена, с пушистыми, ещё мягкими иголками. Некоторые были пригнуты к земле, другие росли прямо, но все они казались карликами рядом с берёзовой порослью.
— Маловаты, — сказал я.
— Нормально, — ответил Михалыч. — Сосна первые годы сидит на месте, корни растит. Ей надо глубоко уйти, чтобы воду доставать. А как корень закрепится — тогда вверх пойдёт. Берёза быстро лезет, но корни у неё поверхностные. Придёт засуха — берёза зачахнет, а сосна выстоит.
Он пошёл вглубь, я за ним. Мы двигались осторожно, чтобы не наступить на саженцы. Михалыч то и дело наклонялся, трогал иголки, проверял, нет ли следов болезней или вредителей.
— Вот этот саженец, — он указал на один из них. — Видишь, верхушка сломана? Это лось прошёл, пощипал. Лоси любят молодые сосенки, для них это лакомство. Если много лосей, то посадки могут и не выжить.
— И что с ним теперь?
— Ничего. Если корень крепкий, даст новый побег. Сосна — живучая. Хуже, когда мыши корни подгрызают или пожар. А лось… он тоже часть леса.
Мы прошли к центру гари. Здесь деревца были гуще, и среди них я заметил несколько сосёнок уже выше пояса. У них были крепкие, коричневые стволики и пышные кроны. Они явно обогнали своих соседей.
— Эти, видно, раньше других пробились, — сказал Михалыч. — Или место удачное: света больше, влаги. У каждой свой путь.
Избушка на краю
За посадками показалась крыша. Мы вышли к заимке — избушке, вросшей в землю, с покосившимся крыльцом и мхом на брёвнах. Рядом — пустой загон, остатки колодца, старая баня, почти развалившаяся. Но изба ещё держалась.
Михалыч толкнул дверь, она поддалась с неприятным скрипом. Внутри пахло сухой древесиной и прошлогодними травами. На столе, покрытом пылью, стояла кружка, на печи валялся старый тулуп.
— Сейчас печь растопим, чай согреем, — сказал Михалыч, доставая из рюкзака свёрток с сухарями и термос, но термос был пуст. — Нет, лучше костёр на улице. Дров полно.
Мы вышли на полянку перед избой. Пока Михалыч собирал хворост, я огляделся. Отсюда хорошо было видно всё поле — и молодые берёзки, и крошечные сосёнки, и старые обгоревшие пни, которые торчали, как памятники прошлому пожару. На одном из пней сидела трясогузка, качала хвостом и поглядывала на нас.
Костерок загорелся быстро. Михалыч подвесил котелок, и мы уселись на бревно, ожидая, пока закипит вода.
— Красиво здесь, — сказал я.
— Красиво, — согласился Михалыч. — Только тихо. А раньше, когда Тихон тут жил, всегда шум был — собака лает, дым из трубы, голоса. Теперь пусто. А лес потихоньку своё берёт.
— Ты говорил, сосны не все выжили. Сколько примерно?
— По норме приживаемость — процентов семьдесят, если повезёт. У нас, думаю, процентов пятьдесят-шестьдесят. Некоторые совсем пропали, на их месте теперь берёза. Ну и ладно. Лес сам знает, что ему надо. Мы только помогаем немного.
Кто мешает соснам расти
Вода вскипела, Михалыч заварил чай. Мы пили его с сухарями, а я расспрашивал, что ещё, кроме лосей, мешает молодым соснам.
— Первое — трава, — начал Михалыч, отхлёбывая из кружки. — Тут, на гари, иван-чай да кипрей в первый год так прет, что сосёнку задавить могут. Мы тогда специально траву косили, но не везде. Где не скосили — там много погибло.
— Второе — заморозки. Сосна боится поздних весенних заморозков. Если уже пошли иголки, а тут ударит мороз — всё, может и погибнуть. В этом году, слава богу, пронесло.
— Третье — грызуны. Полевки, мыши-полёвки под снегом кору грызут. Если мыши много — может целый участок погрызть. Хорошо, что у нас хищников хватает, лисы, совы, они мышей держат.
— Четвёртое — лось, я уже говорил. Лось, конечно, не враг, он тоже ест. Но если лосей слишком много — посадкам каюк. У нас тут стадо одно бродит, но пока терпимо.
— Пятое — самое страшное — пожар. Один окурок, одна молния — и всё, что за три года выросло, сгорит. Поэтому мы и следим, и костры без надобности не жжём, и людей не пускаем.
Он кивнул на костёр.
— Вот это дело нужное, но и его надо тушить за собой тщательно.
Я допил чай и спросил:
— А что, если бы не сажали? Лес бы сам восстановился?
Михалыч задумался.
— Восстановился бы, но не скоро. Сосна на гари идёт плохо, если рядом нет семенников — взрослых сосен, которые дают семена. А у нас эта гарь была далеко от большого соснового массива, ветром семена не нанесло. Так бы и стоял березняк лет пятьдесят, а потом, может, сосна бы пришла. А мы ускорили процесс.
Он поднялся, собрал кружки.
— Пойдём дальше, там у меня ещё один участок есть, чуть подальше. Там сосны лучше прижились, потому что рядом старая сосновая опушка осталась, и трава не так густо лезла.
Сильные и слабые
Второй участок находился в логу, где когда-то протекал ручей. Здесь земля была влажнее, и сосны росли чаще. Многие из них уже достигли полуметра, а некоторые — почти метра. Кроны у них были густые, тёмно-зелёные, иголки длинные и блестящие.
— Видишь, — Михалыч провёл рукой по верхушке одной из сосенок, — им тут хорошо: и вода есть, и от ветра защищены. И семена с той стороны налетели, мы даже меньше сажали, а они сами взошли. Природа своё берёт.
Мы прошли между рядами. Я заметил, что некоторые сосенки стоят согнутыми, с кривыми стволами.
— А эти почему такие?
— Их снегом придавило зимой. Весной выпрямились не все. Но кривые тоже выживут, просто дерево будет не такое стройное. В лесу это нормально. Не все стволы как свечки, у каждого своя судьба.
Михалыч остановился у одной особенно крупной сосёнки, с раздвоенной верхушкой.
— А вот эта — чемпион. За три года почти на метр вымахала. Смотри, какая мощная. Ей ничего не страшно: ни лось, ни мороз. Вырастет большая, будет семена давать. И тогда здесь новый лес пойдёт уже без нашей помощи.
Я присел на корточки, чтобы рассмотреть корневую шейку. Вокруг стволика была аккуратная земляная горка, прикрытая прошлогодней хвоей.
— Это ты их мульчируешь?
— Ага. Сосна любит, когда корни в прохладе. Я тут в прошлом году хвою подгребал, помогал, чем мог. Но вообще, если лес сам восстановится, он без нашего ухода справится. Просто медленнее.
Мы обошли участок, и Михалыч показал место, где сосны почти все погибли. Там стояла сплошная стена молодых осинок и берёз, а между ними — лишь редкие сухие палочки, оставшиеся от саженцев.
— Здесь трава была слишком густая, и мы не успели выкосить вовремя. Сосны задохнулись, а берёза — ей хорошо, она любую землю освоит. Теперь тут лет десять будет осинник, потом, может, сосна всё же пройдёт.
— Жалко, — сказал я.
— Не жалей. В лесу всегда кто-то выживает, кто-то нет. Если бы все сосны выжили, то через двадцать лет тут был бы сплошной сосняк, а берёзе и осине места бы не осталось. А лес должен быть разным. Разный лес — здоровый лес. Там и зверю корм, и птице дом.
Жизнь, которая продолжается
Мы пошли обратно к заимке. Солнце уже поднялось высоко, туман рассеялся, и тайга открылась во всей своей зелёной силе. Где-то в лесу стучал дятел, над головой пролетела пустельга, высматривая добычу.
Михалыч шёл молча, погружённый в свои мысли. Я оглядывался на оставшиеся позади посадки. Молодые сосенки выглядели робкими среди буйной травы и берёзовой поросли, но в них уже чувствовалась та самая, сосновая, упрямая сила.
— Знаешь, — сказал Михалыч, не оборачиваясь, — я когда эти сосны сажал, думал: выживут ли? А теперь вижу — выживают. Не все, но те, кто выжил, они крепкие. Им уже не страшно. Через двадцать лет здесь будет лес.
— А что с теми, которые погибли?
— А те дали жизнь берёзе, траве, мышам. Ничто не пропадает даром. Корни их перегниют, землю удобрят. Может, через сто лет на этом месте вырастет самая большая сосна. В лесу всё связано.
Мы вышли к избушке, затушили костёр, залили водой, присыпали землёй. Михалыч проверил всё тщательно, даже руками пощупал угли.
— Порядок, — сказал он. — Теперь можно и домой.
Перед уходом я ещё раз оглядел заимку. Избушка стояла, вросшая в землю, но крыша не провалилась, стены не покосились. Рядом, у самого крыльца, из земли пробивался маленький сосновый росток — кто-то из саженцев, что мы сажали три года назад, добрался сюда. Или, может, это семечко принесло ветром.
— Смотри-ка, — показал я Михалычу.
Он подошёл, наклонился.
— Ай да молодец! — усмехнулся он. — Сам пробился. Без нашей помощи. Значит, здесь будет новый лес. И изба ещё постоит, и Тихон, может, наведается.
Мы тронулись в обратный путь. Солнце стояло в зените, тени под деревьями стали короткими. В лесу было жарко, пахло нагретой хвоей и смолой. Я шёл и думал о том, как медленно, но верно лес возвращает себе то, что у него забрали. И как человек может помочь ему, а может и помешать. Главное — понимать, когда нужно вмешиваться, а когда просто не мешать.
Пролог
Домой мы вернулись ближе к вечеру. Михалыч, довольный, сел на крыльце, стащил сапоги.
— Ну как, — спросил он, — понравилось?
— Понравилось, — ответил я. — Не думал, что из маленьких саженцев такой лес может вырасти.
— Вырастет, — кивнул он. — Главное — дать ему время. Время и немного заботы. А остальное природа сделает сама.
Я смотрел на закат, который разгорался за лесом, и думал, что через двадцать лет, когда на той гари зашумит молодой сосняк, я обязательно приду сюда снова. Может, с Михалычем, а может, и с кем-то, кому захочу показать, как из маленького семечка и человеческого труда рождается новый лес.
А пока — оставалась только тихая радость от того, что маленькие сосны, которые мы когда-то посадили, не пропали. Они растут. Медленно, упрямо, по-своему.
И это главное.