Когда ребенок падает или ушибает голову об стол, он чувствует боль, воспоминание о которой заставляет его быть более осторожным, и после повторения подобных случаев он решительно научается управлять своими движениями. Если он схватывает решетку от камина, сунет руку в пламя свечи или проливает горячую воду себе на кожу, то происходящий от этого ожог или ошпаривание служит ему уроком, который не легко забывается. Впечатление, произведенное одним или двумя случаями подобного рода, так глубоко, что никакое убеждение не заставит его впредь пренебрегать законами его сложения.
В этих случаях природа самым простым образом указывает нам истинную теорию и практику нравственной дисциплины. Эта теория и практика, хотя поверхностный наблюдатель и может найти их сходными с обыкновенно применяемыми, после подробного рассмотрения окажутся весьма отличными от этих последних.
Заметьте, во-первых, что в телесных повреждениях и наказаниях, следующих за ними, мы привели дурное поведение и его последствия в их простейшую форму. Хотя слова "хорошее" и "дурное" в их обыкновенном значении едва ли применимы к поступкам, имеющим только непосредственные телесные последствия, однако, разобрав дело, мы увидим, что и подобные поступки, как и все другие, могут подходить под эти определения. Все теории нравственности, из какого бы предположения они ни выходили, согласны, что то поведение, все результаты которого, непосредственные и отдаленные, благотворны, есть хорошее поведение; между тем как поведение, все результаты которого, непосредственные и отдаленные, вредны, есть дурное поведение. Окончательное мерило, по которому люди судят о поступках, есть происходящее от них счастье или бедствие. [...]
Далее запомните, что эти мучительные противодействия соразмерны нарушениям. Маловажный случай ведет за собою легкую боль; более важный — более жестокую боль. Здесь не определяется, что если мальчик свалился на пороге двери, то он должен пострадать более чем следует; для того, чтобы сделать его еще более осторожным, чем может сделать его необходимое страдание. Но из ежедневной опытности ребенок узнает большее или меньшее наказание за больший или меньший поступок и научается поступать соответственно этому.
Наконец, заметьте, что эти естественные противодействия, которые следуют за дурным поступком ребенка, постоянны, непосредственны, непоколебимы и неизбежны. Нет тут никаких угроз, одно безмолвное суровое выполнение. Если дитя уколет палец булавкой, следует боль. Если он вторично делает это, опять то же самое последствие: и так беспрерывно. Во всех его сношениях с природою он встречает ту неуклонную стойкость, которая не внимает никаким оправданиям и над нею не существует никакого суда, и скоро, узнав эту строгую, хотя и благодетельную дисциплину, он делается крайне заботливым к избежанию нарушений. [...]
Во всех семействах, где есть маленькие дети, ежедневно происходит то, что матери и слуги называют "деланием беспорядка". Ребенок вытащит свой ящик с игрушками и оставляет их разбросанными по полу. Пучок цветов, принесенный с утренней прогулки, оказывается рассыпанным по столам и стульям. Маленькая девочка шьет платья куклам и обезображивает комнату лоскутьями.
Большею частью труд исправления беспорядка налагается не на тех, на кого бы следовало. Если он происходит в детской, сама няня берет на себя работу, ворча на "скучных шалунов"; если в других комнатах — то работа достается обыкновенно или одному из старших детей, или служанке: виновник подвергается только выговорам. В этом весьма простом случае, однако, многие родители настолько благоразумны, что придерживаются, более или менее последовательно, нормального порядка — заставляют самого ребенка собирать игрушки или лоскутья. Труд приведения вещей в порядок есть прямое последствие причиненного беспорядка.
Каждый купец в своей конторе, каждая женщина в своем хозяйстве ежедневно на опыте встречаются с этим фактом. А если воспитание есть подготовление к трудной жизни, в таком случае каждый ребенок должен с самого начала точно также на опыт ознакомиться с этим фактом.
Если естественное наказание встречает упорство (что может случиться, если вначале употреблялась плохая система нравственной дисциплины), то справедливо заставить ребенка почувствовать окончательное противодействие, вызванное его непослушанием.
Когда дитя отказывается или забывает собрать и положить на место разбросанные им вещи и тем навлекает труд исполнения этого на других, его следует, на будущее время, лишить возможности причинять подобное беспокойство.
Когда после того он просит дать ему его ящик с игрушками, ответ матери должен быть таков: "В последний раз ты оставил свои игрушки разбросанными по полу, и Анне пришлось убирать их. Анна слишком занята, чтобы каждый день убирать вещи, которые ты разбрасываешь, и я тоже не имею возможности делать этого. И так как ты не хочешь убирать игрушки после того, как кончишь играть, то я не могу дать тебе их". Это, очевидно, естественное последствие, ни усиленное, ни ослабленное, и ребенок должен это сознать.
Наказание налагается в ту минуту, когда оно наиболее живо чувствуется. Только что возродившееся желание встречает препятствие в минуту ожидаемого удовольствия. Это сильное впечатление, произведенное таким образом на ребенка, почти не может не повлиять на его последующее поведение, и влияние это, при постоянном повторении, приведет к возможному исправлению недостатков. Этим способом ребенок узнает, что в жизни удовольствия справедливо достигаются только ценою труда, а знание это никогда не может быть слишком ранним.
Возьмите другой случай. Не так давно нам часто приходилось слышать выговоры, делаемые одной маленькой девочке, которая почти никогда не была готова вовремя для ежедневных прогулок. Имея живой характер и способная вполне отдаться занятию минуты, Констанция никогда не думала одеваться до тех пор, пока все другие уже не были готовы. Гувернантке и другим детям почти всегда приходилось ждать ее, и от матери она почти постоянно получала одни и те же выговоры. Система эта была крайне ошибочна, но матери ни разу не пришло на ум заставить Констанцию испытать естественное наказание. Она даже не хотела прибегнуть к нему, после того как ей это посоветовали. В жизни неаккуратность лишает многих выгод, которые иначе могли бы быть достигнуты: или поезд уходит, или пароход отчаливает пред глазами, или лучшие вещи на рынке распроданы, или все хорошие места в концертной зале заняты. И каждый, в часто повторяющихся случаях, может видеть, что только ожидаемое лишение заставляет людей опаздывать. Не очевиден ли вывод? Не должны ли предусматриваемые лишения руководить также и поведением детей? Если Констанция не готова вовремя, естественным следствием должно быть то, что она остается дома и лишается прогулки. И после того как она один или два раза посидит дома, в то время как другие дети веселятся на поле, и поймет, что единственною причиною лишения такого большого удовольствия была её мешкотность, она, по всей вероятности, не замедлит исправиться. Во всяком случае это средство будет более действительно, чем беспрерывная брань, порождающая наконец нечувствительность к ней.
Возьмем еще пример. Когда дети с большею, чем обыкновенно, беспечностью ломают или теряют подаренные им вещи, естественное наказание должно быть то неудобство, которое делает взрослых особ более заботливыми. Недостаток потерянной или испорченной вещи и издержки на замещение ее — вот испытания, исправляющие взрослых людей в подобных случаях; испытания детей должны быть, по возможности, подобны этому. Мы говорим не о том раннем периоде, когда игрушки ломаются при процессе изучения их физических свойств и когда последствия беспечности не могут быть поняты, но о более позднем возрасте, когда понимается значение и выгоды собственности.
Когда мальчик-подросток настолько, что может иметь перочинный нож, но, получив, так дурно пользуется им, что или ломает, или забывает в траве у забора, где он срезал себе трость, безрассудный отец или снисходительный родственник обыкновенно тотчас же покупают ему другой, не подозревая, что этим поступком они предупреждают ценный урок. В подобном случае, по-настоящему, отцу следовало бы объяснить мальчику, что перочинный ножик стоит денег и что для приобретения денег требуется труд; что он не в состоянии покупать новые перочинные ножи тому, кто теряет или ломает их; и что пока он не удостоверится в большей заботливости, до тех пор он должен отказаться вознаградить потерю. Подобным же способом может обуздываться и расточительность.
Эти немногие, весьма обыкновенные примеры, выбранные именно вследствие той простоты, с которой они изъясняют нашу мысль, сделают каждому понятным различие между естественными наказаниями, которые мы считаем наиболее действительными, и искусственными, которыми обыкновенно заменяют их.
Спенсер Г., Воспитание умственное, нравственное и физическое : Пер. с англ. - Санкт-Петербург : Н.П. Карбасников, 1877. — [8], 360 с, с.215-216, с.218-219, с.226-231