Как прошла отгрузка?
Это нервный этап приготовлений, который обычно остается за кадром красивых открытий. Я только сейчас начинаю погружаться в профессию и узнавать непарадные детали: нужно быть немного грузчиком, иметь бесконечный запас пупырки, парочку складов и продумывать логистику. Конечно, приятные моменты потом все окупают, но об этом никто обычно не говорит во время учебы.
Давай начнем сначала. Я правильно понимаю, что ты всегда существовала в журналистике и искусстве? Как в твоей жизни это сосуществовало до того, как ты поступила на журфак?
Спасибо большое за этот вопрос. Некоторые бывшие коллеги или друзья часто говорят о том, как я «поменяла карьеру». Но те, с кем я дружу всю жизнь, шутят, что я просто вернулась к базовым настройкам. Потому что я всегда этим горела. Сначала бабушка привела меня малышкой в Академию акварели Сергея Андрияки, потом — в художественную школу Серова. Мультимедиа Арт Музей — в 2010-е он только-только открывался — был храмом, куда я ходила после занятий.
Меня к искусству приучал дедушка — он был коллекционером. Дома висели работы многих армянских художников, с творчеством которых я познакомилась во взрослом возрасте в Музее современного искусства в Ереване. Но в семье было настроение, что художник — это несерьезная профессия, к этому нельзя относиться как к карьер-чойс.
33 часа в Ереване. Куда сходить, что посмотреть и где поестьОбраз жизни — 31 января, 14:25
Дедушка ценил искусство, но считал, что быть художником — дело несерьезное. Как это сочетается?
Мне кажется, в нулевые был распространен такой стереотип. Поэтому в плане выбора профессии передо мной стоял выбор: либо архитектура и МАРХИ, либо журналистика и МГИМО. Но черчение мне плохо давалось, я его обычно прогуливала.
В старших классах я перефокусировалась на литературу, начала готовиться к олимпиаде и на несколько лет выпала из художественной практики. Тогда журналистика была ближе всего к тому, что я люблю, и МГИМО показался подходящим выбором. Плюс в моей семье есть дипломаты, мама там училась — была своего рода преемственность. Я очаровалась журналистикой и рано попала на стажировку в Cosmopolitan.
Чем ты занималась в журнале?
Я пришла первый раз в редакцию году в 2013-м, когда мне было лет 15–16.
Задачи были разные: пересчитать миллион коробок с подарками друзьям и героям, оформить документы. Еще тогда у всех были записные книжки с номерами, помню, надо было сканировать все, чтобы оцифровать. Однажды я везла ростовую куклу Александра Рогова на мероприятие на метро, у нас был праздник в парке Горького, день Cosmopolitan.
Именно тогда влюбилась в журналистику, меня притягивала аура издательского дома. Кажется, в твоем детстве был уже другой код, не было культа издательских домов и феномена фильма «Дьявол носит Prada».
Нет, я тоже из тех людей, которые посмотрели «Дьявол носит Prada» и захотели устроиться в редакцию, бегать на цыпочках, что-то придумывать. Или, как в фильме «Как избавиться от парня за 10 дней» (2003), сидеть в редакции и думать: хочу писать о проблемах Казахстана.
Я писала один раз о проблемах Казахстана, было тяжело. Когда берешься за сложные темы, ты создаешь множество договоренностей. Это был первый большой материал, который я собирала сама. Не спала дня четыре и потом месяц хотела писать только про сумки и туфли.
Все это делалось на голом энтузиазме. Когда ты живешь в рамках редакции, у тебя есть «норма»: две статьи в день. В какой-то момент я уже была настолько истощена, что думала — надо было писать про сумки все-таки.
Но, как со всем, что ты делаешь на инициативе и вдохновении, это потом окупается.
Все-таки ты гордишься более серьезными текстами. При этом начинаешь понимать, почему в редакции сидят выгоревшие люди, которые не берутся за серьезные темы — от них сильно устаешь, а получаешь столько же.
И за всю учебу в МГИМО ты не возвращалась к арту?
Первые деньги в то время я заработала на росписи джинсовок, у меня было что-то вроде бренда.
Потом я искала работу, увидела вакансию в Peopletalk, поехала туда на стажировку — и мне понравилось. Тогда это было совсем другое медиа, главным редактором была Оксана Кравчук. Она воспитала целое поколение журналистов и до сих пор называет нас своими детьми. Я невероятно ей благодарна.
В Peopletalk я проработала 2–3 года. Что-то пробовала, набивала шишки. Уже там начала создавать иллюстрации к текстам. Навсегда запомню, как брала интервью у Ирины Горбачевой — тогда только вышел фильм «Громкая связь» (2019).
Потом я присоединилась к команде Tatler. Познакомилась там с шеф-редактором Ксенией Рябухиной и моей будущей руководительницей Ксенией Соловьевой. Мне всегда очень везло с учителями. Всегда были люди, которые меня многому учили. Так было и в журналистике, и в художественной практике, и, надеюсь, будет дальше.
В Tatler я проработала на фрилансе год — ждала места в штате. Но оно не появилось, зато открылась вакансия в Vogue. Конечно, я сразу согласилась.
Vogue был мечтой любой девочки.
Правда, так и было.
Там была атмосфера как в фильмах?
Да, 100%. О вакансии я узнала за неделю до дня рождения. На тот момент работала в PR-агентстве. Это было классно, но хотелось сделать что-то большее.
В итоге я работала в агентстве и в Vogue в качестве редактора сайта выходного дня. Полгода просто верстала материалы, мне еще не доверяли что-то писать. А после перестановок внутри издательского дома начала выпускать тексты.
Расскажи какие-то яркие истории из времени работы в Vogue.
Я была настолько влюблена в работу, что не замечала недостатков.
Когда ты приходишь голодный, с кучей амбиций, мечт, максимально все романтизируешь.
Мне нравилось слушать истории от старших коллег, перенимать опыт. Кажется, что я тогда начала наряжаться в офис.
Люблю вспоминать, как мы с Алиной Григалашвили вместе вели трансляцию с Met Gala. Я это обожала, так что всегда вызывалась поучаствовать. В ту ночь приехала доставка еды из Макдоналдса. Мы мониторили новости, ждали выхода Рианны, комментировали образы. Еще нас добавили в чат в Slack, где была сама Анна Винтур, — туда нельзя было ничего плохого скинуть. От волнения у меня в тот момент началась паранойя, вдруг я что-то левое скину в чат. Хотя у меня даже никаких компрометирующих фотографий в телефоне нет.
Было клево, когда я полетела в свою первую командировку. Все летали на недели моды, а меня отправили в Тобольск на открытие аэропорта. Это была хорошая поездка, мне понравилось в Сибири.
Я брала интервью у Джейдена Смита. После он прислал открытку: «Кристина, приезжай в Лос-Анджелес». Всем друзьям этим хвасталась! Оглядываясь назад, радуюсь, что удалось сделать большое интервью с художницей Анастасией Горшковой.
Если бы я сейчас работала в журнале, то хотела бы выпускать материалы с художниками, давать голос локальным талантам. Справедливости ради, я старалась это делать, когда почувствовала себя чуть свободнее, увереннее.
История, которую я запомню на всю жизнь, — это интервью с Ренатой Литвиновой. Это было интервью с ней и ее дочерью Ульяной в ресторане Butler. Тогда я поняла: очень сложно брать интервью и критически оценивать человека, когда ты очарован героем — тебе просто все нравится. Я сидела, слушала ее голос и хотела выключить магнитофон в голове.
При этом на мероприятия Vogue я не ходила — предпочитала офисную работу. Я до сих пор на ивентах чувствую себя неловко.
То было время упорной работы, редакция была вторым домом, я там даже пару раз ночевала. Друг, когда проходил мимо, говорил: «Ты опять в своей башне». Это хорошо описывает то время: я реально воспринимала офис как волшебную башню, с вершины которой открывается вид на город.
Единственное, о чем сейчас жалею, — это то, я что мало дружила со стилистами. Вспоминаю их как тех самых крутых старшеклассников, которые всегда выглядят невероятно (но еще невероятнее был их гардероб).
А ты всегда хотела работать именно в культуре, в моде?
Мне кажется, когда ты привык постоянно что-то делать, у тебя не всегда есть время отрефлексировать и оценить следующий шаг. В моем случае все складывалось интуитивно. Не было такого, что я думала: мне надо в моду. Так сложилось, и я не могу сказать, что мне там было некомфортно.
Есть красивая фраза — «дорогу осилит идущий». Только в пути понимаешь, что идешь в нужную тебе сторону, и быстро осознаешь, что твое, а что нет. Это работает в любых ситуациях. Я чувствовала, что я там, где должна быть.
А как ты решила идти в магистратуру, в школу современного искусства? Как это решение пришло?
У меня всегда была мечта учиться за границей. Но после февраля 2022 года мне не хватало денег, да и в Москве было много обязательств. Но желание никуда не делось. В этих мыслях я брала интервью у важного для меня человека, у одной из моих любимых художниц Аси Заславской. Она тогда работала в открытой студии на «Винзаводе». Мы с ней круто поговорили, и она спросила: «А почему ты не пойдешь учиться искусству в Москве?»
И я подумала — почему нет. В тот же вечер отправила заявку в Московскую школу современного искусства. И считаю это одним из лучших решений в жизни. Мне очень нравилось учиться, это помогло сменить вектор и увидеть, что можно строить карьеру художницы. Я влюбилась в это дело, и уже на второй год художественная практика стала моей полноценной работой.
Как вообще происходило обучение? У тебя были любимые мастера или предметы?
Каждый семестр у тебя новый медиум, например, графика, печатные техники. Мне очень хотелось попробовать себя и в живописи, и в инсталляции, и в перформансе.
Одним из мастеров был Павел Гришин, один из моих самых любимых художников. Я до сих пор у него занимаюсь, часто хожу в его новую школу живописи. В нем я увидела фигуру наставника, при этом я большой фанат его практики. Из последнего — под огромным впечатлением от керамической скульптуры, которую он создавал в «Сводах» в ГЭС-2. Блок по перформансу вела художница Мария Антонян, ученица Марины Абрамович. Мария очень чуткий преподаватель, и вряд ли у меня в жизни был бы шанс так с ней поработать.
В итоге самое смелое, что я делала в практике, был перформанс. Он назывался «Чикатагирь», что с армянского переводится как «судьба», а дословно означает «след, оставленный на тебе». Во время перформанса случайный прохожий мог подойти и что-то на мне написать, а я должна не двигаться и никак не взаимодействовать с людьми. Когда у меня закончилось место на коже, мне задирали одежду. После этого мне уже ничего в жизни не страшно, я сняла барьер и ограничения в территории искусства. Хоть ты не понимаешь, что пишут, ты чувствуешь: это чужие люди. Мне, человеку стеснительному, это сложно далось.
А ты владеешь армянским?
Когда готовила перформанс, заново начала его учить. У меня всегда был огромный комплекс на фоне того, что я единственный человек в семье, кто не говорит на армянском. Из-за этого первое время в Ереване очень стеснялась. Однако за последние годы эта ситуация улучшилась — я почти могу поддержать диалог на свадьбе. Но моей целью на ближайшие годы является заговорить и освоить письмо.
В тему барьеров: ты смогла подружиться с однокурсниками?
Когда я пришла в первый раз, подумала, что вряд ли бы мы познакомились в жизни — все из разных городов, разных возрастов и абсолютно разных бэкграундов. Но от этого даже намного интереснее. Мы прошли вместе через выставки, инсталляции, ночные монтажи, а когда вы вместе что-то делаете, вы очень сближаетесь.
На учебе я познакомилась с куратором Полиной Могилиной, которая работает с галереей «Триумф» и как независимый куратор. Позже она пригласила меня с моей инсталляцией принять участие в масштабном проекте «Лиминальные зоны» в рамках фестиваля современного искусства «Первая Фабрика Авангарда» в Иванове. Так что круто в рамках учебы познакомиться с арт-миром, в котором я раньше была сторонним наблюдателем.
Я долго стеснялась о себе говорить как о художнице, это было большим стрессом. Потом — проект за проектом, ко мне стала приходить уверенность, и я подумала, что надо просто начать это делать. И сейчас я представляюсь только так.
Для тебя опыт учебы стал перезагрузкой?
Мне нравится пробовать новое, куда-то погружаться, так что было безумно интересно. В рамках учебы ты находишься в условиях постоянных экспериментов. Так родилась работа, которая мне действительно нравится... (Смеется.) Нам советовали не говорить слово «нравится» относительно искусства, поэтому я смеюсь. Именно в свободе, которую давала школа, появилась идея инсталляции с вышитыми письмами и галочками One Tick, которая побывала на выставках в Париже и Барселоне.
Ты тогда работала или полностью погрузилась в арт-практику?
Я уже работала креативным лидом в 12 STOREEZ. Первое время было сложно совмещать и нужно было состыковывать расписание звонков с парами. Потом я поняла, что много всего с учебы переношу в работу. Например, в 2023 году бренд участвовал в Cosmoscow, я узнала про художницу Аню Желудь и предложила сделать совместный проект для ярмарки.
Идеи для съемок и креативов часто соприкасались с тем, что я проходила на учебе. То, что появляется в моде, часто приходит из искусства. Я начала видеть больше связи между ярмарками, искусством и модными показами.
Скажи, поменялось ли что-то внутренне, когда ты из журналистики, маркетинга, таких динамичных сфер, перешла в искусство? В дневнике для The Blueprint ты писала, что у тебя СДВГ, что ты постоянно чекаешь новости и все такое. А в видео, где ты создаешь вазы или пишешь картины, все выглядит медленным и медитативным. Изменилось ли как-то то, как ты смотришь на мир из-за смены деятельности?
Сильно изменилось. Арт-практика во многом стала лекарством — она мне помогает жить. Я быстро работаю, не хожу вокруг одной работы кругами. Это относится и к живописи, и к керамике. Последняя, правда, долго мне не давалась — у нас были особые, токсичные отношения.
Работа с разными медиумами учит терпению, пониманию этапов. Кажется, что это моя суперсила — могу делать разные проекты. Это может быть и анимация, и иллюстрация, и инсталляция. Если я устаю от рисунка, то переключаюсь, иду на керамику, и там все будет устроено иначе.
Опыт самой запойной работы случился в резиденции Зальцбургской академии летом 2025-го. С 9 утра до 9 вечера я занималась живописью в замке. Когда есть четкий дедлайн, я могу вообще не останавливаться. И так как я выиграла грант, были большие ожидания от себя, будто нужно было показать академии, что я достойна.
Я включила на максимум выхлоп, даже заболела от переутомления, не помню, что ела, куда ходила, была будто в бреду, но очень много работ тогда создала. Было сложно потом их перевозить, но в конечном итоге я помню удовлетворение от работы, когда повесила все рисунки вместе на стене.
В академии мне снова повезло с учителем, Кристианом Макентасом. Он был основным мастером, направлял меня, рассказывал, как все устроено. На финальной выставке по окончании резиденции у меня приобрели несколько работ. Я очень стеснялась, вообще не понимала, что говорить, думала: я и так сделала все, неужели надо еще что-то продавать, рассказывать? Мой мастер увидел, что я вообще не в адеквате, отвел меня в сторону и сказал: «Кристина, это бизнес, you have to take it as a business». Это поменяло отношение к продаже искусства — важно понимать и относиться к этому как к части работы художника.
С Кристианом мы много говорили о том, как рассказывать историю, с какими материалами работать. А еще он открыл для меня ежедневную медитацию. Никогда раньше не практиковала, она помогала переключаться и «выдыхать».
Мне кажется, в искусстве, как и в жизни, очень важно, чтобы с тобой кто-то говорил. В идеальном мире еще и кто-то очень образованный (в совсем идеальном — и эмпатийный).
Я бы хотела еще поучиться, прямо сейчас присматриваюсь к Дрезденской академии, чтобы поехать туда и провести уже больше времени. Потому что если за месяц был такой прогресс, то каким он будет за год…
А как ты относишься к нейронкам и используешь ли?
Я постоянно ими пользуюсь. Но тут важна грань и область применения. Условно говоря, зачем нейронке давать промт «сделай как Ван Гог»? Его работы мы любим за то, какие они есть. И нам не нужно еще. Но с помощью ИИ можно придумать что-то абсолютно новое.
Появление ИИ-слопов меня сильно пугает. А вот помощь ИИ с подсчетами в керамике и обзоры на глазурь — бесценный опыт. Еще он помогает мне структурировать рабочий график и наладить сон.
Думаю, что на фоне моря плохого быстрого контента будет еще ценнее крафт. Все большие бренды начинают больше платить художникам, придумывают целые премии и хотят продвигать искусство.
Квашеная капуста, коклюшки и пэчворк. Интервью с основательницей платформы «Ремесленный интеллект» Варварой Щербаковой-Литвяк Образ жизни — 14 февраля, 14:00
Давай вернемся к искусству. Какой была твоя первая выставка вне учебы?
Первое сотрудничество случилось с бистро Lita, я подготовила несколько работ для их интерьера. До сих пор с ними работаю, у них будут новые проекты — я очень жду, готовится японский спот. Надеюсь, мы сделаем акварельный мультфильм. Это моя мечта. Мне кажется, я умру от счастья.
А значимыми выставочными проектами были летняя выставка Les vacances в A-House совместно с художницей Анной Антоновой и групповая выставка «Тени исчезают в полдень» в культурном пространстве BLAR. Там я познакомилась с куратором и программным директором пространства Дарьей Ярцевой. Она стала для меня значимой фигурой, очень ценю ее мнение и все проекты, что она создает.
В целом, в арт-мире (да и в жизни) важен разговор, потому что, когда много работаешь, ты порой словно слепнешь и теряешь ориентир — тогда нужно пообщаться с человеком, которому ты доверяешь.
В своих недавних работах ты обращалась к сказке, а в 16 лет рисовала мангу. Как твой стиль эволюционировал?
Я всегда любила японскую культуру. До росписи курток работала с мангой: чистила окошки для текста, чтобы верстальщик мог вставить текст (и заодно получала главы «Наруто» раньше времени).
Что касается стиля, то он еще развивается. Не чувствую, что мой визуальный язык полностью сформировался, пока постоянно состою в диалоге с собой. Если посмотреть даже на прошлогодние работы, они другие. Новый этап начался в Зальцбурге, там случился какой-то shift.
У меня есть амбиция делать больше высказываний через искусство. Поэтому я часто возвращаюсь к проекту с письмами — он целостный и содержит в себе исследование — с таким хочу продолжать работать.
Правда, сейчас я мечтаю о довольно прикладном, хочу сделать лампу. Мне любопытно сочетать текстиль и керамику, хочется понять конструкторскую работу. Еще думаю о серии маленьких объектов, потому что часто слышу от тех, кто эмигрировал, что даже и тарелки, и картины перевозить сложно. Но делать слишком коммерческий проект не хочется. Мне, как и многим, страшно застрять в таких работах, заглохнуть и начать штамповать одно и то же.
Со своей тягой к экспериментам я вряд ли в этой ловушке окажусь. Когда какой-то объект получился, то я не всегда продолжаю делать серию. Например, люблю создавать вазы. Здорово и трепетно понимать, что они украшают чьи-то коллекции и дома. При этом я не хочу делать только одну серию. Мне интереснее искать новые формы, пробовать и не останавливаться. В этом и заключается арт-практика — в постоянном поиске и развитии. Иногда страшно, потому что не знаешь, куда он тебя заведет.
А как ты выбираешь сюжеты? По моим наблюдениям, многие твои работы вдохновлены армянской мифологией.
Так и есть. Я часто к ней обращаюсь. Еще беру сюжеты и вдохновение из книг. Например, во многих моих работах появляются разные птицы, которых я срисовывала, когда у меня был год путешествий по Армении. Мне было важно побывать в каждой части, из каждой я старалась забрать что-то свое, культурный пласт и заодно сделать фото барельефов в церквях и уловить архитектурные особенности. Героев из армянской мифологии я переосмыслила в керамике, и так родился проект «Араспел», который был представлен в Армянском музее Москвы. Это была моя первая выставка.
Там же была представлена текстильная цианотипия: эта техника позволяет с помощью солнечных лучей отпечатать твой рисунок на ткани. У меня получился сборник героев. Их изображения можно встретить в самом Ереване в орнаментах, на пулпулаках (общественные фонтанчики для питья воды. — Прим. SRSLY ). Мне всегда нравилась тема оберегов, сказаний. Сначала хотелось их изобразить, потом они у меня начали встречаться с героями современности на вазах: девушка может делать селфи, а потом превратиться в птицу из армянских сказок.
Тут повлияло резидентство с TUMO Studios, это лучший проект на свете. В его рамках мы однажды работали с дуэтом из Лондона Printed Goods, братьями Гравеас. Один из них недавно рисовал платки для бренда Беллы Хадид.
У их папы есть библиотека сказок мира, они нашли там армянскую сказку. Мы читали ее вместе, каждый делал свои зарисовки. Там невероятно красиво описывались масштабы героев. Мне кажется, именно оттуда у меня полетели огромные птицы — я запомнила, что размах крыльев описывался расстоянием между древними городами.
При этом я понимаю, что с культурой нужно работать очень аккуратно. Хочется создавать что-то новое, но при этом сохранить контекст.
Моя глобальная мечта — это, набравшись больше европейского опыта и уверенности как художница, вернуться в Армению и сделать собственную резиденцию. В идеальном мире это дом в Дилижане, где будет мастерская, куда я смогу приглашать других художников, учеников и создавать свою среду. Но в последнее время я уже и на гаражи в Ереване засматриваюсь. Надо же начинать с чего-то.
Ты упоминала TUMO. Можешь рассказать, как это было?
Это лучший проект на свете, и я безумно влюблена во все, что они делают. Первый раз я познакомилась с Tumo Studios во время воркшопа с художницей Фрэн Гонсалез, мы создавали шелкографию для скатертей. Потом моим учителем стал керамист Ян Эрнст из Кейптауна (он просто мой краш до сих пор), а потом дуэт иллюстраторов и художников из Лондона братья Джордж и Рафаэль Гравеас, основатели проекта Printed Goods. Это был каждый раз невероятный опыт, и я очень благодарна за возможность учиться у лучших. Также сейчас у проекта появилась собственная галерея, где они проводят выставки молодых художников — и это очень важный этап для всего сообщества.
Да, я хотела спросить про арт-пространства в Ереване. Что там есть, помимо TUMO Studios и Музея современного искусства?
Есть много классных проектов, сейчас все только начинает зацветать. Появился Keron Foundation, который открывает много инициатив. Но для появления мощной современной арт-сцены должно пройти время. И за это отвечает уже наше поколение. Я чувствую какую-то ответственность за это, понимаю, что нужно делать больше, и надеюсь, что со временем смогу внести свой вклад. Пока в моих мечтах — это создание собственной резиденции через пару лет. Но кто знает, вдруг это случится и раньше.
Шикарный пример недавний — биеннале в Узбекистане. Все о нем говорят, все в восторге. Я на днях была на дискуссии в BLAR, и все ведущие кураторы и владельцы галерей отмечали, что это было лучшее, что видели за год, а они объездили все Art Basel. Было так круто, что организаторы позвали мировых художников в Бухару, чтобы создавать что-то с местными ремесленниками. Это сочетание подарило невероятно красивые проекты. Моя мечта — сделать подобное в Армении. Это поставило бы нас на мировую арт-карту и подняло на новый уровень.
Ты еще ведешь скетчинг-клуб. Как родилась идея организовывать такие встречи в Москве и в Karmir Coffee в Ереване?
Мне не хватало компании для скетчинга. Я поняла, что нужно больше регулярной практики, и захотела иметь единомышленников. Подумала, что можно сделать это проектом для души, а не воспринимать как очередную работу (их и так уже много). Все прошло легко, здорово и весело. А дальше меня уже приглашали в институции.
В Ереване я люблю Karmir Coffee. Ребята позвали провести встречу, и в итоге сложилась традиция: каждый раз, когда я приезжаю, мы проводим встречу клуба. Надеюсь весной тоже сделать. В подсобке кафе до сих пор лежат мои карандаши.
Когда собралось большое комьюнити, а я начала больше работать как художница, перестало хватать сил на клуб. И хоть я получала удовольствие, подустала, потому что встречи требовали много дополнительной работы: нужно привозить и закупать материалы, опять же все это хранить… Я поставила скетч-встречи на стоп, но скоро к ним вернусь. Теперь взяла за правило, что зарисовки я могу проводить, когда захочу, когда появляется порыв.
Вообще, чувствую, что хорошо бы иметь единую среду художников, сейчас автономно существуют. Когда читаешь биографии арт-крашей, понимаешь, что у них были салоны, постоянное общение — такого бульона, где все формируются вместе, мне сильно не хватает. Вероятно, поэтому я рвусь вернуться в академическую среду. И поэтому подруг-художниц я ценю на вес золота, мы проходим через одни и те же вещи, нас сближает опыт.
А арт-краши — кто, например?
Ой, я много за кем слежу. Мне очень нравится Светлана Цепкало и ее керамика, живопись Оли Австрейх и Вики Кошелевой. Очень крутая живопись у Андрея Покровского и Ани Таганцевой.
Люблю работы соседки по мастерской Ани Антоновой. Обожаю Павла Гришина, моего учителя и сенсея. Еще нравится художник Евгений Шишкин, он работает с коллажной техникой, и сейчас у него идет блестящая выставка в галерее Serene. Активно слежу за практикой Артема Ляпина, Полины Коваль, Нади Лихогруд, Маши Егоровой, Димы Кавки, Василия Чистюхина (обожаю его книгу), Ульяны Подкорытовой, Морры, Кристины Павловой и многих других.
Хочу спросить про студию: как изменился процесс творчества с ее появлением и что послужило толчком к тому, чтобы обзавестись мастерской?
У меня сейчас две мастерские: одна керамическая, как коворкинг. А вторая — отдельная мастерская, нас там трое. Я завела ее, потому что жила в хаосе. Невозможно все делать в квартире, там становится невыносимо жить. Ты буквально уже не можешь спать, потому что работа смешивается с твоей живой средой — у меня и так проблемы с завершением живописи, а если я буду постоянно находиться с ней в одном пространстве, то это будет для меня еще большим испытанием.
К сожалению, с переездом в мастерскую сильно лучше не стало. Но появилось понимание, где рабочая среда, где нерабочая. Это облегчает жизнь. Мне важно работать в стороннем пространстве — так я по-другому отношусь к процессу. И финансово тоже понимаю, что нужно окупать две мастерские. Это помогает преодолеть барьер, понимать, что быть художником — это работа.
В мастерской тебе дается сеанс, за него нужно сделать определенную работу. Конечно, нет видимых KPI. Но когда ты драматизируешь, думаешь о том, что идешь писать холст, начинаешь сильно бояться. А если процесс приземлять, формулировать его как «сейчас я иду работать», ты снимаешь страх, нормализуешь действие.
Кураторы говорят, что не нужно называть труд художника творчеством, это именно практика, потому что (как бы банально ни звучало) каждый день ты практикуешься. Я рада, что не весь доход зависит от практики — это бы добавило переживаний. Нынешнее финансовое положение, где есть искусство и работа, позволяет мне иметь поле для экспериментов и неудач. И я понимаю, почему часто шутят про художников, что важно иметь либо денежную работу, либо прекрасного партнера, который тебя обеспечивает.
Бытует мнение, что вдохновения нет, нужно просто постоянно работать. Ты согласна с этим? И вопрос вдогонку — есть ли у тебя рутина?
Конечно, можно сидеть и говорить, что нужна муза. Если ты влюблен, светит солнце или ты вернулся из классного путешествия, ты работаешь по-другому. Но, если честно, все банально: достаточно хорошо поспать, поесть, сходить в душ и погрузиться в рутину. Я сейчас чем больше по времени работаю, тем быстрее включаюсь в процесс. У меня нет проблем с тем, чтобы начать работу (дай бог так и останется), но есть с тем, чтобы закончить. Советую установить режим, четко ставить дедлайн: к примеру, я работаю до пяти и все убираю и ухожу.
А для входа в состояние потока у всех свои способы: через музыку, тактильные практики, танцы. В Дрезденской академии медитируют. Жалею, что я этого не делаю, но в московской рутине это сложнее, здесь больше стресса. В Ереване я себя всегда шикарно чувствую, расслабленная, здесь же более нервная.
То, что я могу быстро переключиться, — это тоже «привет» от СДВГ. То есть я в потоке, вдруг мне написали по работе, я включаюсь в переписку и потом легко возвращаюсь к практике. Не у всех так. Есть художники, которым сложно входить в процесс.
Ладно, вдохновения нет, но все-таки…
Вдохновение есть. Но надо уметь без него — на одном душевном порыве далеко не уедешь. Конечно, когда ты влюбленный, окрыленный, ты по-другому работаешь, это факт. Но можно научиться входить в это состояние самостоятельно: влюбиться в эскиз, в идею, как я сейчас в лампы влюблена. Я буквально мечтаю каждый день о том, как приступлю к работе.
А что тебя наполняет, насыщает, кроме визуального? Может быть, какие-то запахи, звуки, текстуры?
Музыка — точно да, текстуры тоже. Я часто что-то делаю с пастами, это тоже влияние Павла Гришина. Помимо ламп, очень хочу сделать барельефы. Это следующая идея для серии, новый «привет» армянской культуре.
Тактильный опыт и еда меня насыщают. Когда очень много работаешь, ты находишься в «зальцбургском состоянии» — я там ходила голодная как зверь, набрасывалась на крендели, потому что все время что-то анализировала.
Много вдохновляюсь разной анимацией. Еще йога помогает, спорт, качественное общение. Стараюсь вести дневник, выписывать мысли и практиковать письмо.
«Люди хотят всматриваться». Разговор с программным директором «Большого фестиваля мультфильмов» Диной ГодерБизнес — 18 ноября 2025, 17:13
Недавно ты сменила псевдоним с Манучарян на Арарк, потому что это связь с материнской линией. А в чем связь? Как я поняла, это озеро Ван, Западная Армения.
Да, оттуда мои предки. Новый псевдоним — сокращение от маминой фамилии Араркцян. Еще это дань уважения дедушке-коллекционеру, потому что он многое во мне воспитал. Мне было важно выставляться под его фамилией и быть больше с ней связанной.
Решение сменить псевдоним далось легко, я приняла его перед Зальцбургом, потому что первые шаги в Европе мне хочется делать под новым именем.
В тему про Европу: расскажи про дилижанские работы, которые выставлялись в Париже, про сестер Асламазян.
Да, эта серия создана как раз с текстурными пастами и напоминает фрагменты воспоминаний. Фан-факт про эти работы с выставки в Париже. Обычно я стараюсь обозначать, кодировать пространство в живописи, оставить своего рода пасхалку. Когда мы поехали в Дилижан, увидели салон цветов «Эрик». Он есть на картинке, потому что в тот момент близкая подруга, бьюти-эдитор Арина Шабанова, уехала в Бразилию и влюбилась в мальчика по имени Эрик. Я подумала, что это символично, у нас будет теперь Эрик в компании, и оставила вывеску на рисунке.
А сестры Асламазян — невероятные. Когда я читала про их путь, думала, как это круто для двух девушек в то время (да и в любое время), они мои ролевые модели. Причем я достаточно поздно с ними познакомилась как с художницами. Все знают имена таких художников, как Сарьян, Минас и так далее, но на творчестве сестер будто бы меньший акцент, хотя у них невероятные картины и работы, и музей просто потрясающий. Всем советую посетить, если будете в Гюмри.
Керамика мне очень понравилась, тарелки и вазы. Мне кажется, что мечта сделать тарелки у меня появилась после этого. И портреты красивые, акварели из Индии, наброски из Японии. Вообще, для того времени все выглядит очень современно. Работы сестер легкие. Это их выделяет, потому что в армянской живописи часто встречается многослойность.
Мне было просто интересно, почему именно Дилижан проявился на картинах, как будто больше армянских городов нет. Или это просто совпадение?
Я его и люблю очень, и мне кажется, в мечтах вижу этот город как место силы для дома-резиденции. Вообще, в живописи я обращаюсь к разным городам, например, Мегри всплывает в проекте с горами Хндзореска, но чаще это какой-то собирательный образ. Может быть, в следующих практиках стану смелее и буду отсылать к конкретным местам.
И последний вопрос. Как вообще ощущается и существует ли профдеформация, когда ты сделала этот шифт в сторону искусства? То есть, может быть, ты начала замечать какие-то вещи, которых до этого не было? Мир изменился с новой карьерой?
Мир расширился, я начала видеть больше связей.
Раньше был календарь недель мод — теперь календарь ярмарок и выставочных проектов.
Художнику важно быть включенным в мировой контекст. Но когда работаешь с какой-то локальной темой, как я это делаю с армянским культурным контентом, ты должен себя в нем постоянно анализировать.
Я надеюсь продолжить обучение, чувствую еще большую потребность изучить, как это устроено в Европе. Мне, конечно, страшно, потому что переезд в 18 и в 27 лет — разные вещи. Но стараюсь успокаивать себя и поддерживать тем, что я к этому долго шла.
Что касается профдеформации, то мне стала меньше интересна мода. По старой привычке смотрю показы, мониторю все громкие назначения, но сейчас это такого отклика во мне не находит.
У меня сменились фокус и приоритеты: если раньше я была очарована магией больших брендов, то сейчас больше слежу за тем, что творят локальные бренды (и всегда буду счастлива поддержать их деньгами). Я с большим уважением отношусь к ручному труду, к чему-то уникальному в целом. Это глобальный тренд. Не могу сказать, что это только у меня поменялось — будто в поп-культуре тоже сдвиг замечаю. Если мы посмотрим на Раму Дуваджи (жена Зохрана Мамдани, нынешнего мэра Нью-Йорка. — Прим. SRSLY), она носит вещи дизайнеров, связанных с ее сирийскими корнями, и за это Раме большой респект.
Сейчас мода меня не вдохновляет так, как раньше. Она будто стала мне понятна, а в искусстве много неизведанных сфер. Арт меня увлекает намного больше. Но если я вижу классную, красиво одетую девушку, всегда сделаю ей комплимент. Да и что скрывать: своей последней большой покупке — юбке Nensi Avetisyan я все еще радуюсь каждое утро, когда прикладываю ее к себе перед зеркалом. Видимо, fashion girl for once…
Метафоричные формы. Интервью с художницей Анной Таганцевой-Кобзевой о гадании, интуиции и собственной академииИнтервью — 24 февраля 2023, 23:43