— Ты эту заслонку на себя тяни, а не толкай, — сказала хозяйка соседней комнаты, сухонькая женщина с папиросой в углу рта. Она стояла в дверном проёме, подпирая косяк плечом, и наблюдала, как Тамара возится с печью. — И бересты подложи снизу, а то у тебя дрова сырые не схватятся.
— Спасибо.
Тамара потянула чугунную заслонку, и та поддалась со ржавым скрежетом. Пальцы обожгло металлом. Она отдёрнула руку, прижала обожжённое место к губам.
— Рукавицу возьму, вон ту, на гвозде висит за дверью.
Хозяйку звали Нюра. Это Тамара узнала ещё вчера. Нюра работала на пилораме, курила прямую и разговаривала так, будто всю жизнь командовала взводом.
— Городская, что ли? — спросила она, прищурившись.
— Городская.
— Видно, по рукам видно. Ничего, обвыкнешь. Тут все когда-то были городскими, а потом привыкли: кто к чему.
Она затянулась, выпустила дым в потолок и ушла.
Тамара осталась одна перед печью. Береста занялась, затрещала. Дрова наконец начали разгораться. Тепло пошло рваное, но пошло. По комнате потянуло горьковатым дымком. Леночка сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка. Спала она плохо, ворочалась, несколько раз просыпалась. К утру заснула крепко, но когда Тамара начала греметь заслонкой, открыла глаза и молча следила за матерью.
— Вставай, дочка, надо позавтракать и идти. Мне сегодня на работу устраиваться, а тебе в школу.
— В какую школу? — Голос у Леночки был тонкий, сонный.
— В здешнюю, других нет.
— А я не хочу в здешнюю.
— Я тоже много чего не хочу.
Тамара достала из чемодана завёрнутый в газету хлеб, купленный вчера в магазине. Хлеб был вчерашний, подсохший, но съедобный. Намазала два куска маргарином, налила воды из ведра в эмалированную кружку. Завтрак. Леночка ела молча, макая хлеб в воду. Тамара допила свою кружку, повязала платок, застегнула пальто.
— Идём, сначала зайдём в школу, потом я в столовую.
Школа стояла в конце улицы, одноэтажное бревенчатое здание с высоким крыльцом. Над входом висел выцветший плакат «Учиться, учиться и учиться». Буквы облупились, и слово «учиться» в середине читалось как «учить я». Во дворе стояли турник и бревно для физкультуры, оба вросшие в землю.
Тамара толкнула дверь и вошла. В коридоре пахло мелом и мокрыми валенками. Вдоль стены тянулась вешалка с гвоздями вместо крючков. Из-за двери с табличкой «Учительская» доносился негромкий разговор. Тамара постучала.
Открыла женщина в строгом тёмном платье с белым воротничком. Волосы зачёсаны назад, губы сжаты. Из тех учительниц, при виде которых хочется машинально проверить, застёгнуты ли все пуговицы.
— Вам кого?
— Мне бы определить дочку в школу. Мы только приехали, поселились в бараке при леспромхозе.
Женщина перевела взгляд на Леночку, осмотрела городское пальтишко, ботинки с тонкой подошвой, аккуратные косички.
— Мария Ивановна, — представилась она, не протягивая руки. — Документы на ребёнка есть? Метрика? Справка из прежней школы?
— Вот.
Тамара протянула бумаги. Мария Ивановна взяла, полистала, задержалась на одной странице, потом на другой.
— Удочерена? — спросила ровным голосом, не поднимая глаз.
— Да, всё оформлено по закону.
— Я не спрашиваю про закон. Я спрашиваю, чтобы знать, как с ребёнком работать. У приёмных детей бывают свои сложности.
Тамара стиснула зубы. Хотелось ответить резко, но здесь была не та ситуация. Здесь нужно было кланяться и улыбаться.
— Леночка хорошо учится, тихая, послушная. Проблем не будет.
— Посмотрим.
Мария Ивановна вернула документы.
— Пусть завтра приходит к первому уроку. Сменная обувь обязательно. Учебники дадим какие есть. Тетради у нас — нехватка. Если можете купить сами — в райпо.
— Спасибо.
— Не за что.
Учительница уже закрывала дверь.
На улице Тамара присела перед дочерью на корточки, поправила ей шарф, заглянула в лицо.
— Видишь, всё устроится. Школа как школа. Учительница строгая, но это ничего. Строгие лучше добрых, от них больше толку.
— Она на меня странно глядела, — сказала Леночка.
— Не выдумывай. Пойдём, мне ещё в столовую надо.
Столовая при леспромхозе занимала длинное кирпичное здание с трубой и застеклённой верандой. Всё лязгало и гремело, пахло подсолнечным маслом и варёной картошкой. На раздаче стояли три женщины в белых халатах, передавая подносы с тарелками рабочим. Те двигались вдоль прилавка, стучали ложками, переговаривались.
Тамара спросила у первой попавшейся женщины, где найти директора столовой. Её послали в подсобку, потом обратно, потом к завпроизводством. Завпроизводством — грузная тётка в переднике — утирала лоб полотенцем.
— Повариха, говоришь? Опыт есть?
— Есть. Работала в городской столовой. Трудовую давай. Санкнижка.
Вот завпроизводством полистала, кивнула.
— Выходи завтра к шести, будешь на горячем. Кастрюли тяжёлые, не испугаешься?
— Не испугаюсь.
— Ну гляди, девки покажут, что к чему. Халат бери свой, у нас лишних нет.
Тамара вышла на улицу и впервые за двое суток почувствовала что-то похожее на облегчение. Работа. Хоть что-то встало на место. Ещё не жизнь, но уже точка опоры.
Первая смена началась в темноте. Тамара пришла, когда за окнами столовой ещё стояла чернота, и только дежурная лампочка над входом бросала мутный круг на крыльцо. Кухня встретила холодом, полумраком и запахом вчерашнего жира на стенах. Надо было растопить плиту, поставить воду, начистить картошку. Алюминиевые кастрюли были такие, что поднимать их приходилось двумя руками, упираясь бедром в край стола.
К восьми подтянулись остальные поварихи. Двигались привычно, ловко, перекидываясь фразами, которые Тамара не всегда понимала. Местный говор был грубоватый, быстрый, с проглоченными окончаниями.
— Новенькая крупу промыла! — крикнула одна из женщин от раздачи. — Промыла? Сыпь тогда и соли не жалей. Мужики пресное не едят.
К обеду столовая загудела. Рабочие шли с лесосеки и пилорамы, усталые, в телогрейках и кирзовых сапогах, от которых по полу тянулись грязные следы. Набирали щи, кашу, компот из сухофруктов. Ели быстро, громко, не церемонясь.
И тут плита погасла. Сначала зашипела, потом из-под конфорки потянуло горелым, вспыхнул синеватый разряд, и промышленная электроплита — старая, клёпаная ещё при Хрущёве — заглохла. Разом все четыре конфорки.
— Ой, мамочки, — завпроизводством отскочила от раздачи, — опять замкнула.
На кухне сразу стало тесно от суеты. Одна повариха бросилась к щитку. Другая схватила ведро с водой, хотя никто не горел. Из зала раздался нетерпеливый стук ложками.
— Давай, горячая мать, обед кончается! — крикнул кто-то из рабочих.
— Сейчас, сейчас! — Завпроизводством металась между кухней и залом, прижимая полотенце к груди, как знамя.
Тамара стояла у погасшей плиты и чувствовала, как по спине бежит пот. Не от жара — жара-то как раз не было — а от нервного напряжения. Котёл с кашей остывал. Щи в кастрюле стояли сиротливо, без огня под ними. Десять минут — и обед превратится в холодное месиво.
Он вошёл через заднюю дверь, ту, что вела со двора. Высокий, широкоплечий, в промасленной робе и брезентовых рукавицах. В руке нёс железный ящик с инструментами — тяжёлый, судя по тому, как напрягалось предплечье. Не спросил ничего, молча отодвинул от плиты застывших поварих, присел на корточки, снял заднюю панель. Что-то щёлкнуло, звякнуло. Он достал из ящика отвёртку, потом пассатижи. Работал быстро, точно, как хирург.
Через несколько минут плита загудела, конфорки раскалились, и от котла снова пошёл пар.
— Контакт окислился, — сказал он, поднимаясь. Голос был низкий, спокойный. — Плита старая, но работать будет исправно. Если что, зовите, я в гаражах.
Он собрал инструменты, защёлкнул ящик и повернулся к выходу. И тут его взгляд зацепился за Тамару. Ненароком, случайно, как цепляется рука за гвоздь. Она стояла у котла в чужом, великоватом халате. Волосы выбились из-под косынки, лицо разгорячённое от суеты. Он чуть задержался, кивнул и вышел.
— Кто это? — спросила Тамара у поварихи, стоявшей рядом.
— Лёшка с лесосеки, Алексей. Золотые руки: всё чинит — и плиту, и трубы, и кран. Бабы, говорят, и сердце починить может, только не даётся никому.
Тамара промолчала. Ей было не до чужих сердец.
Обед закончился, зал опустел. Тамара мыла противни, скребла пригоревшую кашу со дна кастрюли. Руки были красные от горячей воды, ногти обломаны. Непривычный труд, тяжёлый, тупой, монотонный, но честный.
Когда она вытирала последний поднос, в дверь кухни заглянул Лёша, тот самый, с лесосеки. Он стоял на пороге, переминаясь, как человек, которому есть что сказать, но который не уверен, что его станут слушать.
— Вы новенькая? — спросил он. — Та, которая в бараке поселилась?
— Допустим.
— Я слышал, у вас забор покосился со стороны огорода. Могу заглянуть вечером, поправить. И печная заслонка у вас заедает — Нюра говорила. Посмотрю заодно.
Тамара повесила полотенце на крючок и повернулась к нему. Он стоял в дверном проёме, большой, чуть неловкий, с чёрными полосами машинного масла на пальцах. Лицо открытое, простое.
— Я сама со всем справлюсь, Алексей. Мне ничьи одолжения не нужны.
Она произнесла это жёстче, чем хотела, и сама услышала, как голос царапнул воздух. Он не обиделся — или не подал виду. Кивнул, переложил рукавицу из одной руки в другую.
— Ну как знаете. Если передумаете, я в гаражах, до семи.
И ушёл.
Повариха Валентина, протиравшая стол рядом, покачала головой:
— Зря ты так, Лёшка — мужик справный, не пьёт, руки из нужного места. Здесь таких по пальцам пересчитать.
— Мне не надо считать, — отрезала Тамара. — Мне надо дочку забрать из школы и суп сварить. Вот и все мои мужики на сегодня.
Валентина хмыкнула, но спорить не стала. Мудрая была женщина. Из тех, что знают: если человек ершится, значит, болит. И лучше не трогать. Само отойдёт. Или не отойдёт. Но это уже не её дело.
Тамара забрала Леночку от Нюры, которая согласилась присмотреть за ней после школы, и повела домой. Леночка шла молча, загребая грязь ботинками, потом вдруг спросила:
— Мам, а тут всегда такая грязь?
— Осенью да. Потом подморозит, будет легче.
— А когда подморозит?
— Скоро.
— А потом мы уедем?
Тамара не ответила. Она прибавила шаг, потому что быстро темнело, и фонарей на их улице не было. Только далеко у сельсовета горела одинокая лампочка над крыльцом.
Они подошли к бараку. Тамара полезла в карман за ключом и замерла. Навесной замок на двери висел криво, не так, как она его оставляла утром. Утром дужка была застёгнута правильно. Тамара помнила точно, потому что проверила дважды. Теперь замок был сдвинут, а вокруг замочной скважины на металле блестели свежие царапины. Глубокие, чёткие. Кто-то ковырял скважину чем-то острым — отмычкой или согнутым гвоздём.
Тамара обернулась. Улица была пуста. Тёмные окна бараков, тёмные заборы, тёмное небо. Ни звука, кроме далёкого лая собаки.
— Мам, что? — Леночка потянула её за рукав.
— Ничего.
Тамара открыла замок ключом, толкнула дверь. Вошла первой, осмотрелась. Комната выглядела нетронутой. Чемодан под кроватью, одеяло как оставили. Но это ничего не значило. Тот, кто лазил, мог и не войти. Мог просто проверить, легко ли открывается, на будущее.
Она заперла дверь изнутри, задвинула щеколду и для верности придвинула табуретку. Леночка сидела на кровати и ждала ужина. Обычный вечер, обычная комната. Только замок на двери был поцарапан. И Тамара знала, что это не хулиганы. Хулиганам нечего делать в чужом бараке на краю посёлка.
Она поставила на плитку чайник, достала хлеб и банку тушёнки, выданную завпроизводством в счёт будущей зарплаты. Намазала тушёнку на хлеб, дала Леночке, себе налила кипяток с сахаром, грела руки о кружку и думала. Вадим мог послать кого угодно — водителя, знакомого из района, да хоть почтальона. Зайди, проверь, там ли она, и пощупай замок, не заперта ли крепко. Одного телефонного разговора хватило, чтобы понять: он знает, где они. Теперь оставалось выяснить, что он станет делать дальше.
— Мам, а можно свет не выключать? — попросила Леночка. Она уже лежала, укрытая одеялом и пальто сверху, потому что одеяло было тонкое.
— Можно, — сказала Тамара.
Лампочка горела под потолком, голая, без абажура. По стенам бегали тени от кривой проводки. Леночка закрыла глаза. Тамара сидела на табуретке у двери, как часовой, и слушала тишину. Где-то за стеной Нюра кашляла и гремела чайником. Под полом скреблась мышь. С улицы доносился шум ветра в кронах — протяжный, заунывный, как будто лес жаловался кому-то на свою бесконечную жизнь.
Тамара допила остывший кипяток, поставила кружку на подоконник, подошла к двери и ещё раз проверила щеколду. Держалась, пока держалась.