Должно ли быть страшно в театре

Стоит ли выносить настоящую жизненную трагедию на подмостки или лучше ограничиться Эммой Бовари? В Малом пространстве Театра Наций состоялась премьера Дмитрия Крестьянкина «День закрытых дверей» — документальная драма о подростках в колонии.

«Je m'appelle Christian», — представляется на флэш-экране юноша с красивым французским профилем, одетый в зэковскую спецовку. В следующем кадре его треплют собаки. Не то, чтобы терзают насмерть, скорее ищут какие-то порошки, на которые они натасканы, но все же...

К обескураженному зрительному залу выходит пресс-секретарь и сообщает, что на этом спектакле можно снимать и записывать, сколько душа пожелает. В финале я понимаю, что за полтора часа хронометража успела набить на телефоне: «Таня! Лопата!»

«Девочка с красивыми глазами, которая кого-то убила» (именно так отрекомендовал свою героиню режиссер, выступающий здесь в роли камео-интервьюера) — классический пример того, что сценаристы называют «поворотным эпизодом». А до нее были Ваня, Люба, Мишаня, Катя, Макс, Кристина. Все в колонии, кто с 13-ти, кто с 14-ти, кто с 17 лет. Но вот Таня... Аккуратные косички, арестантская гимнастерка с номером, грубые чуни, а на лице наивность. «Я ударила лопатой», — начинает она, стесняясь. — «И он упал?» — «Нет, он домой пошел...» — «А вы?» — «А мы догнали и выбили ему окна...» — «Лопатой?» — «Да, но это было нужно лишь для того, чтобы выманить его на улицу... Но потом представили будто мы одни во всем виноваты, а ведь это он нас спровоцировал», — разъясняет она детали убийства маминого «бойфренда». Спрашивается, зачем? А Таня маму очень любит и не выносит, когда обижают женщин. А после выхода из колонии она мечтает стать кондитером, «готовить вкусные тортики и всех кормить — маму, тетю, сестру».

Основатель петербургского «Плохого театра», адепт театральной документалистики и сайт-специфики Дмитрий Крестьянкин, известный яркими, жизненными и провокационными постановками, инсценировал репортаж из колонии для малолеток — женской и мужской. Ходил по этим местам, беседовал, собирал материал. Зал, на предпремьерном показе укомплектованный критиками, сидел затаив дыхание. Ваня, Люба, Мишаня, Катя, Макс, Кристина — они же все о чем-то мечтают, строят планы и, а вот так, по гамбургскому, не то, чтобы и виноваты — кто-то, как Люба, страдал от одиночества в новой школе, очень хотел найти друзей и подружился с наркоманами, другой, как Мишаня очень уж «талантливо» воровал в магазинах шоколадки, «и не потому что вкусненько, а потому что азарт» — «могу больше, бро, смотри!», а Катю, например, вообще, загребли по какой-то нелепице. Просто она очень любила помогать людям, привыкла, мама-то инвалид, вот и одолжила подружке свой паспорт, та очень просила. Потом выяснилось, что подружка, оказывается, координировала закладочный бизнес, но что с нее взять — «Травит себя с 12 лет, а наркоманы люди такие, себе не принадлежат».

Спрашивается: а надо ли ставить такое в театре? Как ни крути, а реально существующие колонии для подростков, Архангельская для девушек и Томская для парней — штука пострашнее «Фауста» Гёте, которого, по законам рифмы случайностей, я пару дней назад посмотрела на вахтанговских подмостках. Крестьянкин считает, что надо, ведь театр — он не только про Гамлета, Раневскую, восемь любящих женщин, самоигральный занавес Давида Боровского, балетную пару Анну — Вронского и Эмму Бовари с купленными в кредит нарядами на колосниках. Он еще и про пространство для разговора о том, что важно, о том, что болит. И вот что удивительно, покрытая бронзовой патиной гётевская теологическая драма показалась в разы страшней этого человеческого документа. Наверное, потому что доктор, Гретхен, лемуры, Забота и вочеловечившийся сатана уже довольно нарративны, а эти Любы, Тани и Мишани живы. А еще иногда кажется, что те, кто прошел через боль и уцелел, и есть самые достоверные герои нашего времени.