Он позвонил вечером, без предисловий.
— Завтра ночью идём на сома. Приезжай в семь. Будем копать червей.
— Каких червей? — не понял я.
— Выползков. Других не бери. Выползок — это не наживка. Это приговор.
Михалыч из Калуги, которому уже хорошо за шестьдесят, никогда не звонил первым. Если позвонил — значит, знает что-то, о чём я даже не догадываюсь.
Было начало июля 2024-го. Угра под Юхновом. Я приехал в семь — он уже стоял во дворе с фонарём и старым эмалированным ведром.
Полтора часа в темноте с фонарём — и это ещё не рыбалка
Выползок — это дождевой червь. Но не тот мелкий, которого откапывают лопатой на грядке. Его старший брат. Двадцать, тридцать, иногда сорок сантиметров. Толстый, живой, злой. Выходит ночью — особенно на влажную траву, после дождя.
Мы шли вдоль берега с фонарями. Михалыч светил в траву и действовал молниеносно — увидел червя, прихватил двумя пальцами у самой норки и тянул. Медленно, без рывков.
— Чувствуешь сопротивление — стой. Подожди. Он расслабится — тяни дальше.
Я рвал. Первые штук семь у меня просто лопнули в руках.
— Терпение, — говорил Михалыч. — Как с самим сомом. Он тоже не любит, когда торопятся.
За полтора часа набрали около сорока штук. Живых, крупных, извивающихся.
Домой Михалыч отправил меня в начале второго ночи: «Выспись. Ночь будет длинная».
Снасти, которые он разложил на столе как перед операцией
На следующий день я приехал в пять вечера.
Михалыч сидел за столом и методично раскладывал снасти. Два мощных спиннинга — жёсткие, с тестом до 150 граммов, длиной около трёх метров. Не новые, но надёжные. К ним — силовые катушки размером 6000–8000. На шпуле плетня 0,3 мм с тестом 30–40 кг.
— Плетня не тянется, — объяснял он. — Сом взял — ты знаешь сразу. Монофил растягивается — можешь прозевать.
Крючки он достал такие, что я остановился.
— Зачем такие огромные?
Крючки 3/0 — почти с ладонь.
— У сома рот как ведро. Маленький он не почувствует. Заглотит вместе с наживкой и уйдёт. А ты будешь думать, что поклёвки нет.
Монтаж простой: скользящее грузило 80 граммов на основной плетне, вертлюжок, поводок из монофила 0,7 мм, тридцать сантиметров. Крючок. Без лишних элементов.
— Сом — рыба простая, — сказал Михалыч. — Ему нужна большая живая наживка. Всё остальное лишнее.
Насаживали выползков по три штуки «гармошкой» — крючок входит с головы, три-четыре прокола, хвост и голова болтаются свободно.
— Сом идёт на движение и запах. Если не шевелится — половина работы потеряна.
Омут под обрывом — место, которое я не ожидал
Вышли к реке в восемь вечера. Небо тёмно-оранжевое, над водой туман тонкими нитями.
Михалыч шёл уверенно. Место оказалось неожиданным — не та глубокая яма, которую я себе представлял. Небольшой омут под обрывистым берегом. Слева — упавшее дерево, торчащее корнями из воды. Справа — поворот реки.
— Здесь?
— Здесь. Под тем деревом — его дом. Выходит кормиться вот сюда, на выход из омута.
Я спросил, сколько этому сому лет.
— Лет двадцать, может. Сом растёт медленно. Если живёт здесь — значит, место хорошее. Еда есть, укрытие есть, люди не достают.
Забросили. Удилища — на рогатины. Колокольчики на кончики — старые, жестяные. Михалыч достал термос. Мы сидели молча. Река журчала у коряг. Луна поднималась над деревьями.
В какой-то момент я спросил напрямую:
— Михалыч, а он вообще здесь есть? Ты уверен?
Он помолчал.
— Я брал его здесь три раза. Последний — в августе, четыре года назад. Девять килограммов. Отпустил.
— Отпустил?
— Отпустил. Пусть растёт.
Время шло. Десять вечера. Пол-одиннадцатого. Я начинал клевать носом.
23:00 — и жестяной колокольчик сорвался в крик
Я смотрел на воду и уже ни во что не верил.
Дзынь.
Резкий, злой, один раз. Пауза.
Потом — непрерывный звон, удилище Михалыча согнулось дугой, съехало с рогатины и чуть не улетело в воду.
Михалыч был уже на ногах — я не заметил, как он встал.
— Есть, — сказал он тихо. Спокойно. Как будто именно этого и ждал.
Леска резала воду. Катушка трещала. Сом уходил под коряги.
— Не тяни сразу. Пусть устанет. Пусть почувствует, что не уйти.
Это была не рыбалка. Это была война. Сом уходил под корягу — Михалыч отводил в сторону. Уходил на дно — поднимал удилище вертикально, держал давление. Шёл вдоль берега — мы двигались следом. Я светил фонарём. Руки тряслись.
Семь килограммов злости под водой — это совсем не то, что семь килограммов на весах.
Минут через десять сом начал уставать. Рывки короче. Михалыч начал подматывать — медленно, метр за метром.
В луче фонаря я увидел его в двух метрах от берега. Тёмная туша, широкая голова, усы как верёвки. Плавники ещё работали, но без той злости.
— Красавец, — прошептал я.
Один взмах подсака — и всё.
Семь килограммов двести граммов на безмене. Михалыч посидел рядом, потрогал рыбу. Потом — отпустил. Как всегда.
Мой колокольчик зазвонил через сорок минут
Я был уверен, что на сегодня всё. Смотрел, как сом медленно уходит в темноту.
И тут — мой колокольчик. Один раз. Тишина.
— Не торопись, — тихо сказал Михалыч. — Он пробует.
Тридцать секунд тишины показались вечностью.
Потом колокольчик сорвался в непрерывный звон, удилище согнулось — и я схватил его. Удар был такой, что едва не вырвал снасть из рук.
— Держи! Подсекай!
Я подсёк. Резко. Что-то огромное дёрнулось и пошло в сторону.
Михалыч засмеялся — впервые за всю ночь, по-настоящему, громко.
Моя борьба длилась дольше. Я делал ошибки — торопился, тянул слишком резко, давал слабину. Михалыч стоял рядом: «Не дёргай. Держи давление ровное. Веди вдоль берега. Фрикцион не трогай».
В какой-то момент я оступился и вошёл в воду по колено. Почувствовал — и не остановился.
Пять с половиной килограммов. Он лежал на берегу и смотрел на меня маленькими злыми глазками. Я смотрел на него.
— Отпускаешь? — спросил Михалыч.
Я зашёл в воду по щиколотку и опустил сома. Он замер на секунду. Потом — медленно, с достоинством — ушёл.
— Молодец, — сказал Михалыч.
Лучшая похвала, которую я от него слышал.
Где стоит сом и когда за ним идти — то, что он говорил на рассвете
На обратной дороге, когда горизонт уже розовел, Михалыч вдруг разговорился. Для него это было необычно.
Сом держится в коряжниках и омутах под обрывистыми берегами, на поворотах реки, где вымывается яма, на выходах из ям — там, где дно поднимается. Стоит глубоко, кормиться выходит на границу глубины. Под мостами и плотинами — тоже охотно.
Лучшее время — с 22:00 до 3:00. Сумерки тоже работают. Летом, когда вода прогревается выше 18 градусов, — активен. Ниже 15 — почти не клюёт. После грозы, на тёплом дожде — выходит кормиться особенно хорошо. Михалыч ещё верил в растущую луну: «Проверял годами. Не знаю почему. Просто так».
Лучшая наживка — выползок пучком, три-пять штук. Летом хорошо работает лягушка, насаженная за заднюю лапку. Крупный живец — карась, плотва — тоже не подводит.
У машины я сказал «спасибо». Он кивнул, завёл двигатель, опустил стекло:
— В следующий раз возьмём лягушку. Покажу, как на неё берёт крупный.
И уехал.
Я стоял у реки и смотрел на воду. Где-то там плыл мой сом. Живой. Свободный.
Я не пожалел ни секунды — ни мокрых ног, ни трёх часов ожидания в темноте, ни ноющих от напряжения рук. Пожалел только об одном: что не спросил Михалыча раньше, на сколько лет он уже знает этот омут.
Думаю, ответ меня бы удивил.
А вы ловили сома ночью? Интересно — на каком водоёме и что сработало. Угра, Ока, Волга — везде своя история.
До встречи у воды. 🎣