Цецен Балакаев
ИТАЛЬЯНСКИЙ ПОЛДЕНЬ
Пьеса в трёх действиях
Жене Наташе
Действующие лица:
Карл Брюллов – живописец, страстный, вспыльчивый, погружённый в искусство.
Князь Григорий Гагарин – друг Брюллова, художник-любитель, добродушный.
Графиня Юлия Самойлова – аристократка, красавица, независимая, гордая, пылкая.
Синьор Росси – управляющий делами графини, сухой и педантичный.
Джулия – натурщица, простая и весёлая.
Слуга – в третьем действии.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Воздух Италии
Мастерская Брюллова в Риме. Раннее утро. Солнце только начинает заливать комнату, но Брюллов уже работает. Он в старой рубахе, босиком. Перед ним на мольберте – небольшой этюд: молодая итальянка, собирающая виноград. Рядом на столике – чашка с остывшим кофе, горбушка грубого чёрного хлеба.
Из открытого окна доносится уличная жизнь: где-то поёт торговка, перекликаются дети, слышен отдалённый звон колоколов. Откуда-то издалека плывёт народная песня, простая, безыскусная, грустноватая и светлая одновременно. Это не профессиональное пение, а голос какой-нибудь прачки или девушки за работой.
Входит Князь Гагарин с двумя чашками горячего кофе и свежими бриошами на подносе.
ГАГАРИН: Я так и знал, что ты не спишь. Синьора Роза сказала: «Синьор Карло уже у мольберта, даже не ложился». Ты себя убьёшь, Карл.
БРЮЛЛОВ: (Не отрываясь от холста) Послушай, Павел. Слышишь?
Оба прислушиваются. Издалека доносится женский голос – поёт «Santa Lucia».
ГАГАРИН: Слышу. Поёт кто-то.
БРЮЛЛОВ: Это каждое утро. Одна женщина, я её видел – она стирает бельё в речке и поёт. И вся улица замирает, слушает. Это и есть Италия. Не руины, не Ватикан, не дворцы. А вот это. (Показывает на окно) Голос над водой, солнце, запах хлеба. Посмотри на этот свет. Видишь, как солнце ложится на плечо? В Петербурге такого света не бывает. Там свет – желтоватый, больничный. А здесь... здесь он золотой, густой, как оливковое масло. Его можно пить.
Гагарин ставит поднос, подходит ближе.
ГАГАРИН: Кто это?
БРЮЛЛОВ: Джулия. Дочь виноградаря. Третьего дня я шёл через их участок – она стояла на лестнице, срезала гроздья и пела. Я забыл, куда шёл. Просто стоял и слушал. Потом она заметила меня, смутилась, чуть не упала с лестницы. А я подумал: вот она, настоящая Италия. Девушка с виноградом, поющая солнцу.
ГАГАРИН: (Пробуя кофе) Академия будет недовольна. Они ждут от тебя исторических полотен, «Явления Христа» хотя бы. А ты...
БРЮЛЛОВ: А я пишу жизнь! (Отходит от холста, хватает горячую бриошу) Ты знаешь, что я вижу каждый день? Я вижу, как старухи у фонтана спорят о цене на рыбу так, будто решается судьба мира. Вижу, как мальчишки гоняют мяч прямо среди античных колонн, и эти колонны для них – просто место, где удобно прятаться. Вижу, как влюблённые целуются у церкви, а священник делает вид, что не замечает. Слышу эту музыку на каждом углу. Это и есть Рим! Вечный город не в мраморе, а в этих людях и их песнях.
ГАГАРИН: (Смеётся) Ты говоришь как завзятый итальянец.
БРЮЛЛОВ: Я им и становлюсь. Здесь воздух другой. Ты замечал, что дышится иначе? Вдох – и чувствуешь запах апельсинов, пыли, нагретого камня, вина из ближайшей таверны. А в Петербурге... чем там пахнет? Болотом, казармами и чиновничьими мундирами.
ГАГАРИН: (Вздыхает) Мундиры, болота... Да, скучаю ли я по России? Сам не пойму. Но здесь хорошо. Только... (замялся) ты не находишь, что мы живём как-то неправильно? Они (Гагарин кивает в сторону окна, за которым угадывается богатый квартал) наши русские вельможи, живут во дворцах, задают балы, тратят тысячи на прихоти. А мы...
БРЮЛЛОВ: А мы – нищие художники на пенсионе Академии. Я знаю. Вчера опять отказали в кредите в лавке красок. Синьор Паоло сказал: «Карл, я тебя люблю, но любовью краски не купишь. Принеси деньги».
Стук в дверь. Вбегает Джулия – запыхавшаяся, с корзинкой и старенькой мандолиной.
ДЖУЛИЯ: Синьор Карло! Я принесла виноград! Мама велела передать, что это вам, за то, что вы нас нарисовали. Мама сказала, что вы – истинный художник, и такие – они из низов, им нужно помогать… Как Сальватору Розе! (Ставит корзинку, замечает Гагарина, приседает в неловком книксене). Ой, простите, я не знала, что у вас гости.
БРЮЛЛОВ: (Сияя) Джулия! Чудесно! Это мой друг, князь Гагарин. Павел, это та самая Джулия.
ДЖУЛИЯ: (Гагарину) Синьор принц, ваше сиятельство... А вы тоже художник?
ГАГАРИН: Любитель. Так, балуюсь.
ДЖУЛИЯ: (Серьёзно) Баловаться – это хорошо. А синьор Карло не балуется. Он когда рисует, у него лицо такое... (пытается изобразить) будто он Всевышнего видит. А ещё я вчера принесла мандолину, и он слушал, как я играю. Вы хотите послушать?
ГАГАРИН: С удовольствием.
ДЖУЛИЯ: (Брюллову) Можно? Я выучила новую песню. Ту, что поёт синьора Роза у реки. Она – лавандера, и река разносит её пение далеко вокруг.
БРЮЛЛОВ: Конечно, Джулия. Сыграй.
Джулия садится на табурет, настраивает мандолину и начинает петь. Это простая, трогательная народная песня о любви и разлуке. Голос у неё чистый, необработанный, но искренний. Пока она поёт, Брюллов смотрит на неё с умилением, Гагарин – с удивлением.
Когда она заканчивает, в окне слышны аплодисменты и одобрительные крики уличных слушателей. Джулия смущенно смеётся.
ДЖУЛИЯ: Ой, нас слушали!
ГАГАРИН: Прекрасно. Просто прекрасно. Карл, почему ты мне не говорил, что у тебя тут поёт соловей?
БРЮЛЛОВ: (Растроганно) Потому что это нельзя рассказать. Это надо слышать. (Джулии) Твоя мама знает, что ты поёшь уличные песни?
ДЖУЛИЯ: (Пожимает плечами) Это не уличные. Это наши. Мы всегда так поём. Когда работаем, когда влюбляемся, когда грустим. У нас каждая песня – про жизнь. Вот эта – про девушку, которую выдали замуж за нелюбимого, и она ждёт смерти, чтобы встретиться с тем, кого любила. Грустно, да? Но красиво.
БРЮЛЛОВ: (Гагарину) Вот видишь? В каждой песне – целая драма. Это нам, образованным, нужно ходить в театр, чтобы почувствовать что-то. А у них – театр на улице, в крови, в голосе.
ДЖУЛИЯ: Синьор Карло, а вы грустный сегодня? Можно спеть вам весёлую? Про сбор винограда?
БРЮЛЛОВ: Спой. Только я буду рисовать. Можно?
ДЖУЛИЯ: Конечно! Я люблю, когда вы рисуете. Вы тогда не грустный, вы... как будто светитесь.
Джулия начинает весёлую, задорную песню. Брюллов берёт уголь, начинает быстро набрасывать. Гагарин садится в кресло, наблюдает. В окно вливается солнце, уличный шум, а теперь ещё и музыка.
В дверях возникает Синьор Росси. Сухой, выбритый, в безупречном костюме. Он кашляет, пытаясь перекрыть пение.
РОССИ: Синьор Брюллов. Графиня Самойлова просила передать, что ждёт вас сегодня к обеду. К восьми. Будут гости из Петербурга, важно ваше присутствие.
Джулия на мгновение сбивается, но продолжает петь тише.
БРЮЛЛОВ: (Не оборачиваясь) Передайте графине, что я буду.
РОССИ: И ещё... (достаёт конверт) это задаток за портрет княгини. Она просила поторопиться.
Росси протягивает конверт. Брюллов берёт его, даже не взглянув, кладёт на стол рядом с корзинкой винограда.
РОССИ: Синьор... там немалая сумма.
БРЮЛЛОВ: (Рисует) Я слышал.
Росси с лёгким недоумением смотрит на контраст: поющая девушка, корзинка с виноградом, бриоши, остывший кофе – и конверт с деньгами. Пожимает плечами, уходит. Джулия заканчивает песню.
ДЖУЛИЯ: (Тихо) Синьор Карло, это та самая графиня? Которая живёт во дворце?
БРЮЛЛОВ: Она самая.
ДЖУЛИЯ: (С любопытством) Она красивая?
БРЮЛЛОВ: (Пауза) Очень.
ДЖУЛИЯ: А вы её любите?
Гагарин кашляет, отворачивается. Брюллов молчит долго.
БРЮЛЛОВ: Джулия, ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов. Давай лучше про виноград. Хочешь, покажу секрет?
Он берет из корзинки виноградины, кладёт ей в рот.
БРЮЛЛОВ: Закрой глаза. Чувствуешь? Это солнце, это земля, это пот тех, кто его растил, и дождь, и ветер, и радость урожая. Это Италия. А деньги... (кивает на конверт) это просто бумага. Нужная, без неё не купишь красок. Но бумага.
ДЖУЛИЯ: (Зажмурившись, жуёт виноград) Вкусно...
В окне ярко вспыхивает солнце. Джулия щурится, и свет ложится точь-в-точь как в этюде.
БРЮЛЛОВ: Стой! Не шевелись! Вот оно!
Схватывает кисть, начинает писать быстро, жадно. Джулия замирает. В окно снова доносится отдалённая народная песня, но теперь тише, как фон. Итальянское утро входит в мастерскую.
Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Хлеб и розы
Прошло несколько недель. Та же мастерская, но чувствуется запустение: на стульях набросана одежда, пустые бутылки, на мольберте – тот же этюд Джулии, почти законченный. Брюллов сидит в кресле, перед ним – непочатая бутылка вина и письмо.
Из окна доносится та же уличная жизнь, но теперь она кажется далёкой, не имеющей отношения к происходящему. Где-то вдалеке слышна та же народная песня, но она звучит грустнее, минорнее.
Входит Гагарин. Он взволнован, но старается держаться.
ГАГАРИН: Карл, ты получил моё письмо?
БРЮЛЛОВ: (Поднимает голову, взгляд мутный) Получил. Ты уезжаешь. Все уезжают.
ГАГАРИН: (Садится рядом) Отец пишет, что дела совсем плохи. Имение заложено, долги растут. Надо возвращаться, пытаться спасти, что осталось. (Пауза) Если бы я мог, я бы остался. Но я не могу просить денег у отца, а своих... ты знаешь, я никогда не умел их копить.
БРЮЛЛОВ: (Наливает вино в два стакана) Пей. Помянём нашу римскую жизнь.
ГАГАРИН: (Не пьёт) Карл, что у тебя происходит? Я был у графини вчера – она сама не своя. Мечется по комнатам, бранит прислугу. Говорят, вы поссорились.
БРЮЛЛОВ: (Пьёт) Поссорились? Нет. Мы не ссорились. Мы... разорвали друг друга. Снова.
ГАГАРИН: Из-за Джулии?
БРЮЛЛОВ: Из-за всего. (Встаёт, ходит по комнате) Она пришла и застала меня с Джулией. Но Джулия просто сидела и пела мне – она учит новые песни, представляешь? Хочет, чтобы я слышал настоящую Италию. И это было так чисто, так по-человечески. А Юлия влетела, как фурия. «Опять эта девка! Ты унижаешь себя и меня!» Я пытался объяснить – она не слушала. Для неё существует только один мир – мир её гостиных, её балов, её аристократов. А то, что за окном, – это грязь, нищета, фон для её великодушных прогулок, повод подать милостыню. Она не слышит эту музыку. Для неё это просто шум.
ГАГАРИН: Ты несправедлив. Она много для тебя делает.
БРЮЛЛОВ: (Останавливается) Знаю. Знаю, Павел. Она платит за мою мастерскую. Она выкупила моё «Итальянское утро», когда Академия тянула с выплатами. Она заказывает портреты и платит втрое против обычного. Я это помню каждую минуту. И это меня душит.
ГАГАРИН: Душит?
БРЮЛЛОВ: А ты не понимаешь? Я художник. Я должен быть свободен. А я чувствую себя... ну, как певец, которому богатый покровитель купил голос. Я пою, а он платит. И я должен петь только то, что ему нравится. Юлия хочет владеть мной. Не моими картинами – мной. Каждым моим вздохом, каждой мыслью. А я... я люблю её. Вот в чём проклятие. Я люблю её до безумия, до дрожи. Но когда она начинает командовать, я ненавижу её. И себя за эту ненависть.
ГАГАРИН: (Тихо) Сложно ты живёшь, Карл.
БРЮЛЛОВ: А ты думал, легко? Ты посмотри, как живут эти... эти наши аристократы. (Подходит к окну, показывает в сторону богатого квартала) Вон там, во дворце, сегодня опять бал. Триста человек. Шампанское рекой, оркестр, дамы в бриллиантах. И все они друг друга терпеть не могут, все сплетничают, все считают чужие деньги и чужие грехи. А завтра они поедут в церковь и будут ставить свечки. И будут считать себя добрыми христианами.
В этот момент, словно в подтверждение его слов, издалека начинает доноситься звук церковного органа. Торжественный, величественный, холодный. Он контрастирует с тёплыми народными мелодиями, которые звучали раньше.
БРЮЛЛОВ: (Прислушиваясь) Слышишь? Орган. Это из русской церкви. Они поедут туда завтра. Будут молиться, стоя на коленях, а потом поедут обратно в свои дворцы и продолжат ту же жизнь. Ты думаешь, этот орган говорит с Богом? Он баюкает их совесть, чтобы она спала спокойно.
ГАГАРИН: Не все такие.
БРЮЛЛОВ: Не все. Юлия не такая. В ней есть огонь, есть страсть, есть щедрость. Она может отдать последнее. Но она не видит... не видит того, что вижу я. Для неё мир – это она сама. А для меня мир – это всё. Эта улица, эти люди, эта девушка с мандолиной, этот нищий у собора, эта торговка рыбой. В каждом из них – своя вселенная, своя песня. А она хочет, чтобы я слышал только её голос.
Пауза. Орган затихает вдалеке. Гагарин берёт стакан, наконец пьёт.
ГАГАРИН: Что будешь делать?
БРЮЛЛОВ: (Садится) Работать. У меня есть заказ от князя Голицына – портрет его любовницы. Хорошие деньги. Допишу Джулию – продам. Перебьюсь. Она... (кивает в сторону дворцов) уедет в Россию, говорят. Там у неё какие-то дела с имениями. Может, остынет. Может, я остыну. Не знаю.
ГАГАРИН: Я тоже уезжаю. Через неделю.
БРЮЛЛОВ: (Смотрит на друга) Павел... мне будет тебя не хватать. Ты единственный, с кем я могу говорить вот так.
ГАГАРИН: Я буду писать. И ты пиши. И... береги себя. И её, если честно. Она тебя любит по-своему. Может, по-другому и не умеет.
БРЮЛЛОВ: (Горько) А я умею? Я тоже, наверное, люблю только по-своему. По-художнически. Мне нужно, чтобы она была моей музой, а она хочет быть моей хозяйкой. А муза не командует, муза вдохновляет.
Стук в дверь. Входит Синьор Росси с портфелем.
РОССИ: Синьор Брюллов. Графиня поручила передать вам это перед отъездом.
Кладёт на стол ещё один конверт, значительно толще первого.
БРЮЛЛОВ: (Не прикасаясь) Что это?
РОССИ: Годовое содержание. Графиня сказала: «Передайте Карлу, что я уезжаю, но моя забота о нём остаётся. Пусть работает спокойно и не думает о хлебе».
БРЮЛЛОВ: (Встаёт) Я не возьму.
РОССИ: Синьор, графиня будет оскорблена.
БРЮЛЛОВ: (Вспыхивая) А я не оскорблен? Она заботится обо мне не хуже борзых, которым она оставляет корм на зиму? Я художник, а не комнатная собачка!
ГАГАРИН: (Тихо) Карл, остынь. Она от души.
БРЮЛЛОВ: От души? От своей души, которая не понимает моей! (Росси) Передайте графине: спасибо за щедрость, но я не нищий. У меня есть руки, есть талант, есть заказы. Я выживу. А если не выживу – значит, не стоил того, чтобы жить.
Росси, ошеломлённый, прячет конверт обратно.
РОССИ: Синьор... вы уверены?
БРЮЛЛОВ: Как никогда.
Росси пожимает плечами, кланяется и уходит. Гагарин смотрит на Брюллова с уважением и тревогой.
ГАГАРИН: Гордый ты.
БРЮЛЛОВ: Нет, Павел. Не гордый. Свободный. Или пытаюсь быть свободным. Разница есть.
Подходит к мольберту, где стоит почти законченный портрет Джулии. Смотрит на него долгим взглядом.
БРЮЛЛОВ: Вот она, моя свобода. Пока я могу это писать – я жив. А остальное... остальное приложится.
Издалека снова доносится народная песня, та же, что в начале. Но теперь она звучит как обещание возвращения к жизни.
ГАГАРИН: Пойду собираться. Завтра заеду прощаться.
БРЮЛЛОВ: Заезжай. И... Павел? Спасибо, что был здесь.
Гагарин уходит. Брюллов остаётся один перед портретом Джулии. Медленно берёт кисть, но не начинает писать. Просто стоит, глядя на свою работу. В окне – закат. Песня затихает.
Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Совесть
Петербург. Зима 1839 года. Мастерская Брюллова. Тесно, накурено, но чувствуется, что хозяин – знаменитость. На стенах – эскизы к «Последнему дню Помпеи», портреты знати, и отдельно, на самом видном месте, небольшой портрет Пушкина (посмертный).
Брюллов сидит за столом, заваленном бумагами, письмами, счетами. Он постарел, осунулся. Рядом на подносе – недопитый чай, тарелка с бутербродом.
Тихо тихо звучит ария из оперы Беллини «Сомнамбула» – та, где Амина в полумраке бродит во сне, оплакивая потерянную любовь. Музыка льётся мягко, печально, создавая атмосферу одиночества и тоски.
Входит Гагарин, с мороза, растирая руки.
ГАГАРИН: Ну и холодина! У вас тут тоже не жарко. Что, дров не хватает?
БРЮЛЛОВ: (Устало) Хватает. Я просто не заметил, что кончились. Садись, Павел. С приездом. (Неопределённый жест) Слышишь? Это Беллини. «Сомнамбула». Улавливаешь? Это Амина ищет возлюбленного во сне. Она не знает, что он ушёл, что она одна. Так и мы иногда – живём как во сне, не замечая, что уже всё потеряно.
ГАГАРИН: (Садится, оглядывается) Ты теперь первый художник империи. «Помпея» произвела фурор. Государь, говорят, полчаса стоял перед картиной.
БРЮЛЛОВ: (Криво усмехается) Государь стоял. Академия рукоплескала. Вельможи выстраиваются в очередь за портретами. Я буду богат, знаменит, и... (пауза) совершенно раздавлен.
ГАГАРИН: Что случилось? Я знаю про Эмилию. Это ужасно. Но ты справишься.
БРЮЛЛОВ: (Встаёт, ходит по комнате) Справлюсь? Павел, я не сплю ночами. Я просыпаюсь в холодном поту. Мне снится, что я пишу портрет, а холст пустой, и я не могу вспомнить, как держать кисть. (Останавливается у портрета Пушкина) Вот. Смотри. Это Пушкин. Я писал его с натуры за несколько месяцев до смерти. Он тогда был живой, горячий, насмешливый. Я писал не за деньги – по дружбе, по велению души. А теперь его нет. А эти... (кивает на груду конвертов с гербами) эти будут жить вечно и заказывать свои бездушные лица.
Музыка Беллини продолжает звучать, теперь в ней слышны ноты отчаяния.
ГАГАРИН: (Подходит) Ты о чём?
БРЮЛЛОВ: О том, Павел, что я продаю душу по частям. Каждый заказной портрет – это кусочек меня, ушедший на то, чтобы изобразить бархат, кружева, ордена и равнодушные глаза. Я смотрю на эти лица и не вижу в них ничего. Пустота. А они платят. И платят хорошо.
ГАГАРИН: Но ты же должен на что-то жить. Ты не можешь писать только то, что хочешь.
БРЮЛЛОВ: А почему не могу? Скажи мне, почему? Кто придумал этот закон, что художник должен унижаться, чтобы творить? Вот «Помпея». Её ведь тоже заказывали. Графиня Самойлова помогла с деньгами, князь Демидов оплатил часть расходов. Они поверили в меня. Но там была идея, там был огонь. А знаешь, кто мне помогал её писать по-настоящему? Не меценаты – они тянули с обещаниями. Мне помогали простые люди. Тот же синьор Паоло в Риме, торговец красками – он отпускал мне в долг, когда я сидел без гроша. Старуха, у которой я снимал комнату, – она кормила меня макаронами и не брала денег, потому что «синьор Карло рисует Божественную красоту». Джулия пела мне, чтобы я не сходил с ума от одиночества. А здесь... (жест в сторону конвертов) здесь каждый считает, что купил меня вместе с картиной.
ГАГАРИН: Но графиня... Она же вернулась. Я слышал, она в Петербурге.
При имени Самойловой музыка Беллини словно вспыхивает ярче – это момент узнавания, тема любви.
БРЮЛЛОВ: (Меняется в лице) Да. Она здесь.
ГАГАРИН: Вы виделись?
БРЮЛЛОВ: Нет. Я не могу. Не сейчас.
ГАГАРИН: Почему?
БРЮЛЛОВ: (Садится, трёт лицо руками) Потому что я опозорен. Ты понимаешь? Эмилия и её родственники сделали всё, чтобы меня выставить виноватым. Я женился, думая, что спасаю девушку от позора, а оказалось... (обрывает себя) Не важно. Суть в том, что я козёл отпущения. И Юлия... она приедет и увидит это. Увидит, во что я превратился. А я не хочу, чтобы она меня жалела.
ГАГАРИН: Она тебя любит. Жалость тут ни при чём.
БРЮЛЛОВ: (Взрываясь) А что при чём? Любовь? Любовь – это когда дышишь одним воздухом. Когда она понимает, почему я могу сутками не есть, но писать этюд с уличной девчонки. Когда она слышит ту же музыку, что и я… (Показывает цветную гравюру Марии Малибран в партии Амины.) Вот это – про нас. Про женщину, которая ищет любовь впотьмах, не понимая, что она уже потеряна. Она слышит это?
ГАГАРИН: Карл, я тебя слушаю и думаю: ты слишком многого хочешь. От жизни, от людей, от себя.
БРЮЛЛОВ: Может быть. А может быть, люди слишком мало хотят. Скажи, Павел, ты веришь, что художник должен писать то, что требует душа, сердце и совесть, даже если за это не платят?
ГАГАРИН: (Задумавшись) Душа, сердце, совесть... Это сложно. Они хотят разного. Иногда совесть говорит одно, сердце – другое, а душа вообще молчит.
БРЮЛЛОВ: (Горько смеётся) А душа хочет есть всегда. И краски стоят денег, и холст, и мастерская. Но посмотри сюда. (Подводит Гагарина к эскизам «Помпеи») Вот это я писал не ради денег. Я писал это, потому что не мог не писать. Мне снились эти люди, застывшие в вечности. Я чувствовал этот пепел на губах. И когда я это писал – я был жив. По-настоящему. А когда пишу графиню N или князя M... я умираю по капле. И совесть молчит, потому что я предаю свое предназначение.
В этот момент музыка Беллини достигает кульминации – тема отчаяния и одиночества.
ГАГАРИН: (Тихо) Что же делать?
БРЮЛЛОВ: Не знаю. (Смотрит на портрет Пушкина) Он знал. Он тоже писал и за деньги, и по велению души. И его убили. Может, это расплата за талант? За то, что видишь больше других?
Музыка затихает. Входит слуга.
Слуга: Карл Петрович, к вам графиня Самойлова.
Брюллов вздрагивает. Гагарин встаёт.
ГАГАРИН: Я пойду.
БРЮЛЛОВ: Нет. Останься. (Слуге) Проси.
Входит Юлия Самойлова. Она в дорогой шубе, под которой простое тёмное платье. Лицо усталое, но глаза горят. С порога она словно бы слышит затихающие аккорды Беллини и останавливается.
САМОЙЛОВА: (Тихо) «Сомнамбула»... Я слушала эту оперу в Милане. Там Амина поёт о любви, которую не может удержать. (Пауза) Это про нас, Карл?
БРЮЛЛОВ: (После паузы) Про нас.
Она сбрасывает шубу на стул. Гагарин, поняв, что сейчас будет разговор, тихо выходит.
САМОЙЛОВА: Я всё знаю. Про Эмилию. Про то, что она тебя обманула. Про то, что ты взял вину на себя. Дурак ты, Карл.
БРЮЛЛОВ: (Вскидывается) Я не дурак. Я просто...
САМОЙЛОВА: Просто благородный дурак. Это одно и то же. (Подходит близко) Слушай меня. Я устала от наших ссор. Я устала ревновать тебя к каждой твоей натурщице. Я устала уезжать и возвращаться. Я хочу, чтобы это кончилось.
БРЮЛЛОВ: Что кончилось?
САМОЙЛОВА: Эта война. Ты и я. Художник и муза. Нищий и графиня. Сколько можно?
БРЮЛЛОВ: (После долгой паузы) А ты сможешь принять меня таким? Со всем этим? (Обводит рукой мастерскую) С этой нищетой, с этой одержимостью, с этими уличными девчонками, без которых я не вижу света? С этой музыкой, которую ты, может быть, никогда не поймёшь до конца?
САМОЙЛОВА: (Жёстко) А ты сможешь принять, что я буду ревновать? Что я буду скандалить? Что я не стану тихой домохозяйкой, которая заботится о твоём ужине?
БРЮЛЛОВ: (Смотрит на неё долго, потом тихо) Я люблю тебя. Ты это знаешь. Но любовь – это не клетка.
САМОЙЛОВА: А что?
БРЮЛЛОВ: (Подходит к эскизу «Помпеи») Помнишь, мы говорили о «Помпее»? Там есть одна фигура. Женщина, упавшая с колесницы. Я писал её с тебя. Не тогда, а потом, по памяти. Ты в ней есть – вся твоя страсть, вся твоя красота, вся твоя гибельность. И когда я это писал – я понимал, что ты – это и есть моя главная картина. Всё остальное – этюды. (Пауза) Но этюды мне тоже нужны. Для воздуха.
Самойлова молчит. Потом закрывает руками лицо, застывает на мгновение и медленно опускает руки. Звучит ария из «Сомнамбулы» – теперь та, где Амина просыпается и понимает, что любовь вернулась.
САМОЙЛОВА: (Словно слушая) В этой опере есть момент прозрения. Когда Амина просыпается и видит его. И понимает, что все страдания были не зря. (Поворачивается к Брюллову) Я приехала забрать тебя в Италию. Там тепло. Там ты сможешь писать своих синьорит, свой виноград, своё солнце. Слушать свои песни. А я... я буду просто рядом. Попробую.
БРЮЛЛОВ: (Не веря) А ревность?
САМОЙЛОВА: (С вызовом) А ревность останется. Но я буду молчать. Хотя бы иногда.
Пауза. Брюллов смотрит на неё, потом переводит взгляд на портрет Пушкина.
БРЮЛЛОВ: (Тихо) Он говорил мне: «Карл, счастье – это когда тебя понимают. Хотя бы один человек». Я думал, он о стихах. А он, может, о жизни.
САМОЙЛОВА: (Жёстко) Не философствуй. Собирайся. Завтра выезжаем.
БРЮЛЛОВ: (Улыбается впервые) Командуешь?
САМОЙЛОВА: Командую. Но сегодня ты можешь не слушаться. Сегодня можешь даже написать кого-нибудь. Я потерплю.
Она отворачивается к окну. Брюллов смотрит на её спину, на свет, падающий на её плечо. Машинально берт уголь и начинает быстро набрасывать на первом попавшемся листе.
БРЮЛЛОВ: (Рисуя) Знаешь, Юлия, художник – это тот, кто не может не видеть красоту. Везде. В аристократке и в крестьянке, в Помпее и в Петербурге. И это не измена – это дар. Если я перестану это видеть – я перестану быть собой. И тогда ты разлюбишь меня.
САМОЙЛОВА: (Не оборачиваясь) Я знаю. Потому и терплю.
Музыка Беллини звучит всё громче, торжествующе, но с ноткой светлой печали. За окном начинает медленно падать снег. Брюллов рисует, Юлия стоит у окна.
БРЮЛЛОВ: (Останавливается, смотрит на снег) В Италии сейчас цветут апельсины. И девушки поют у фонтана. Ты будешь скучать по этому снегу?
САМОЙЛОВА: (Тихо) Я буду скучать по тебе. А снег... снег везде одинаковый, когда ты одна.
Брюллов подходит к ней, встаёт рядом. Они смотрят на снег. Музыка заполняет всю сцену.
Занавес.
---
Жене Наташе к Дню весны
3 марта 2026 года
Написано в Санкт-Петербурге