Борис появился на пороге, когда я чистил картошку на ужин. Это само по себе было странно — чистить картошку, потому что обычно я открываю банку тушёнки и говорю: «Лена, ужин готов». Но сегодня Лена была на совещании, Мишка у бабушки, и я решил доказать самому себе, что могу быть самостоятельным. Картошка была кривая, глазки я вырезал вместе с половиной клубня, но процесс шёл.
Звонок в дверь застал меня с ножом в одной руке и картофелиной в другой. Я открыл, и на пороге стоял Борис. Живой, весёлый, улыбающийся во все тридцать два зуба, которые, судя по цвету, чистились только на вахте.
— Борис? — я чуть не выронил картошку. — Ты же должен быть на вахте ещё две недели!
— А я приехал, — сказал Борис, входя в прихожую и скидывая рюкзак.
— Чай будешь?
— Я буду. С дороги — святое.
— Что случилось? — спросил я, ведя его на кухню. — Китайская буровая рассыпалась? Крокодилица укусила? Масоны напакостили?
Борис сел на табуретку, оглядел мои кулинарные потуги, хмыкнул, но промолчал.
— Нет, — сказал он, принимая кружку с чаем. — Масоны, наверное, в долговременный отпуск ушли. Отдыхают на Мальдивах, пьют коктейли. Жизнь почти налаживается. Всё отлично. Китайская буровая работает — огонь. Я её теперь на люблю. А крокодилица… она и не крокодилица совсем оказалась.
— То есть как? — я сел напротив. — А кто же?
— А раньше времени я с вахты, потому что… — Борис отхлебнул чай и смущённо добавил: — аппендицит у меня случился. Вот отправили отдыхать.
— Аппендицит? — я невольно посмотрел на его живот. — И как, вырезали?
— Вырезали, — Борис кивнул. — В Сургуте. Всё нормально. Мне теперь на вахту нельзя до следующего раза, вот я и здесь. Но это ерунда. Ты послушай, что было перед этим.
Он поставил кружку, пододвинулся поближе и начал рассказывать. Я забыл про картошку.
— Заехал я на вахту, — сказал Борис. — Сначала пошёл со сменщиком пообщаться — что, да, как. Когда цементаж, где тампонажники, когда буровой раствор менять. Потом ребята говорят: «Борис, пора пообедать». А я помню ту повариху, нашу крокодилицу, иду в столовую, а к ногам будто по две гири привязаны. Думаю: ну, сейчас опять начнётся. Сейчас она мне насыпет какой-нибудь бурды, я опять буду давиться, а потом целый день ходить и вспоминать Надежду Петровну.
— И что? — я уже предвкушал.
— Захожу, — Борис даже глаза прищурил, вспоминая. — Смотрю на неё. Она стоит, такая… ну, я думал, крокодилица. А она мне: «Здравствуйте, Борис». И мне показалось, что ехидно, и причёску поправила. Я ей буркнул: «Здрасьте». Она положила мне макарон с котлетой, всё в соусе каком-то оранжевом. Я сел есть. Думаю: ну, она мне за мои гадости, наверное, что-то в еду подсыпала. Фортанс какой-нибудь, чтобы я из туалета не вылазил до конца вахты.
— И что, подсыпала? — не удержался я.
— Зачерпнул я макарон, засунул в рот и крепко зажал на всякий случай, — Борис закрыл глаза. — И, о, боже мой… это же пища богов! Вкуснотища!
— Да ладно? — я даже картошку бросил.
— Я всё съел, — Борис говорил с придыханием. — Тарелку разве что облизывать не стал — всё-таки неприлично. Подхожу к поварихе, говорю: «Спасибо. Очень вкусно. Я так вкусно только в московских ресторанах ел. Извините меня, что я на прошлой вахте гадости вам говорил».
— И что она?
— Она засмущалась. Говорит: «Пожалуйста. Да, и вы извините, что я вас так невкусно кормила в прошлую вахту». Понимаешь? Она извинилась! — Борис чуть не подпрыгнул на табуретке.
— А почему она раньше так плохо готовила? — спросил я.
— Ой, — Борис махнул рукой. — Тут целая история. Зовут её Галина Михайловна. И ни какая она не крокодилица — вполне симпатичная. Местная почти, живёт где-то в Горноправдинске. Не знаю, где это, но где-то там рядом. Одна двоих дочерей воспитывает. Одна в старших классах, а другая на врача в Сургуте учится. Говорит, что как старшая в вуз пошла, с деньгами напряги начались. Вот она и ушла на вахту поваром. Думала: много ума надо? Еду готовить — какая баба с этим не справится. А оказалось, что одно дело на семью приготовить, другое — буровую бригаду прокормить.
— Логично, — сказал я.
— Вот она вахту промучилась, — Борис даже голос понизил. — Гадостей наслушалась — часто по ночам плакала из-за этого. От нас, значит. Выехала с вахты, сначала думала, что всё, уволюсь. А потом думает: а что делать? Деньги надо зарабатывать. Вот на отдыхающей вахте решила потренироваться вкусно готовить. Тренировалась, ролики разные смотрела, готовила. Даже специально искала такие продукты, какие на буровую завозят, чтобы на них тренироваться. Старшая дочь на выходные приехала, спросила: «Мама, ты не влюбилась?» А она смеётся, говорит: «Нет, просто совершенствуюсь в профессии».
— Вот это подход, — я искренне восхитился.
— Говорит - сейчас тут уже неделю. Все довольны, — Борис улыбнулся. — Мне уж очень стыдно стало перед ней. Хотел даже цветы ей подарить, но на буровой цветы не продают. А курьером из Сургута заказывать как-то странно. Ты представь: приезжает курьер, говорит: «Галине Михайловне, от бурового мастера Бориса». Она бы подумала, что я с ума сошёл.
— И что, — спросил я, — ты теперь в столовую летал как на крыльях?
— А как же! — Борис хлопнул ладонью по столу. — После этого я как на крыльях летел в столовую. Каждый день. Даже аппендицит, наверное, от радости заболел.
— Слушай, — я решил задать вопрос, который крутился на языке. — А как же Надежда Петровна? Не хочешь, чтобы её вернули?
Борис посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил ему заменить буровой раствор на компот.
— Да зачем она нужна? — сказал он. — Опять её бурду хлебать? Нет уж. Человек должен быть профессионалом. Если повар, то готовь еду хорошо и вкусно, как наша Галина Михайловна. А если ты только красивая, но кормишь как в столовой при больнице, то… извини.
— Ясно, — сказал я. — А аппендицит когда случился?
— А через три недели после того как заехал на вахту, — Борис засмеялся. — Живот у меня заболел, я сначала думал, что это от переедания. А оно вон как вышло. Санрейсом в Сургут вывезли, там вырезали. Я назад на вахту рвался, а мне говорят: нет уж, едь домой, долечись, потом отдохни и на следующую вахту заезжай. Вот я и здесь.
Мы помолчали. Я смотрел на Бориса и думал: он приехал раньше времени, выглядит весёлым, рассказывает про повариху с таким восторгом, что даже я захотел макарон с оранжевым соусом.
— Борис, — спросил я осторожно. — Ты влюбился?
Он покраснел. Краснел Борис страшно: сначала шея, потом уши, потом лицо становилось бордовым, как буровая вышка на закате.
— Знаешь, — сказал он, помолчав. — Я как-то сам себя побаиваться стал. Лежу и думаю: как бы не накуролесить. Хотя головой понимаю: не нужно мне ничего, кроме вкусного обеда. Всему своё время — время жениться, время растить детей, время вместе доживать.
— И что, — спросил я. — Ты прямо так и решил?
— Некоторые думают, что могут всё заново начать, — Борис вздохнул. — Забывают, как после свадьбы притирались характерами, как малых детей растили, как быт устраивали. Думают, что можно легко взять и переписать жизнь. А я понимаю: лучше моей жены в Костроме нет никого для меня. Она меня и с аппендицитом встретит, и с похмелья, и с запахом китайской буровой. А эта… Галина Михайловна… пусть готовит вкусно. Я ей цветы как-нибудь передам. Но не больше.
— Мудро, — сказал я.
— Мудрость — она с годами приходит, — Борис почесал шрам на животе. — И с аппендицитом заодно.
Мы посмеялись. Я вспомнил про картошку, посмотрел на неё — она уже почернела.
— Борис, — сказал я. — Ты есть хочешь?
— Хочу, — он посмотрел на мою картошку с сомнением. — А ты что готовишь?
— Картошку жареную, — неуверенно сказал я.
— А может, — Борис замялся, — может, закажем что-нибудь? Ты не знаешь, в вашем районе есть нормальная доставка? А то я после Галины Михайловны… ну, не хочу рисковать.
— Есть, — сказал я, обидевшись за свою картошку, но не сильно, потому что сам уже представил, как она получится. — Закажем.
Мы заказали суши. Борис, глядя на роллы, сказал:
— Это не то, но хоть не картошка.
Я сделал вид, что не обиделся.
Вечером пришла Лена. Увидела Бориса, удивилась, обрадовалась, а потом спросила:
— Дядя Боря, а чего вы такой довольный? Аппендицит вырезали, а вы сияете.
— Так повариха наша перевоспиталась, — сказал Борис. — И аппендицит вырезали вовремя. Жить буду.
— А влюбиться не боитесь? — спросила Лена с хитринкой.
— Боюсь, — честно сказал Борис. — Поэтому я лучше к жене в Кострому поеду. Она у меня строгая, не даст влюбиться. А поварихе я цветы передам. Когда на вахту вернусь. Но не розы, а что-нибудь попроще. Гвоздики, например.
— Гвоздики — это хорошо, — сказала Лена. — Они и для поварихи, и для жены подойдут, если что.
— Ты это о чём? — насторожился Борис.
— Ни о чём, — Лена улыбнулась. — Просто гвоздики — универсальный цветок.
Борис посмотрел на неё подозрительно, но промолчал. Потом сказал:
— Ладно, пойду спать. Завтра в Кострому. А вам спасибо. За чай. За суши. И за то, что не даёте мне глупостей наделать.
— Мы? — удивился я. — А мы тут при чём?
— А при том, — Борис уже шёл в комнату, — что вы напоминаете мне, что у меня есть семья. И что я должен быть мужиком. А не влюблённым дураком.
Он скрылся за дверью, и через минуту оттуда донеслось знакомое могучее «хр-р-р». Я посмотрел на Лену.
— Он правда мудрый, — сказал я.
— Мудрый, — согласилась Лена. — Но гвоздики поварихе всё равно подарит.
— Ты думаешь?
— Я уверена. И жена ничего не узнает. Потому что мужики, когда мудрые, они ещё и хитрые.
Я задумался. А ведь в этой истории есть своя правда. Человек может быть влюблён в макароны с оранжевым соусом, но понимать, что настоящая любовь — это та, которая ждёт тебя в Костроме с утюгом и ворчанием. И что даже самая вкусная еда не стоит того, чтобы переписывать жизнь заново. Особенно если у тебя уже есть жизнь, которая тебя устраивает. И аппендицит, который напомнил, что здоровье важнее любых кулинарных откровений.
Так-то.