Утро, которое началось с тишины
Егорыч ждал у крыльца, когда я вышел. Ружья мы с собой не брали — так, походить, поглядеть. В начале июня в тайге главное — не спугнуть, а понять. Спину ломило после вчерашней бани, но утренняя прохлада быстро привела в чувство.
— Слышь, — сказал Егорыч, когда мы свернули с просёлка на тропу. — Тишина какая. А должно быть…
Он не договорил, но я понял. В прошлые годы, едва мы подходили к старице, ещё из-за поворота доносился утиный базар — кряканье, возня, всплески. Кряква — птица голосистая, особенно когда выводки подрастают. А сейчас ни звука, только комар над ухом зудел да где-то в глубине леса желна долбила сушину.
Трава под ногами была седая — ночью прихватило инеем. По краям тропы ещё держались прошлогодние папоротники, скрученные в тугие баранчики, а из земли уже лезла молодая крапива. Егорыч шёл быстро, по-охотничьи переставляя ноги, и я едва поспевал.
— Вон она, старица, — кивнул он, когда мы вышли на берег. — А гляди, пусто.
Вода лежала зеркалом, кое-где пробитая стрелками стрелолиста. Туман над старицей стоял плотный, молочный, и в нём угадывались только силуэты ив на том берегу. В прошлом году здесь всё кипело — селезни с зелёными головами гоняли самок, утята выводками сновали у берега. Сейчас — ни одной утки на виду.
Егорыч присел на корточки, провёл рукой по осоке.
— Всё, — сказал он негромко. — Ушли.
Старые гнёзда — как запертые двери
Мы пошли вдоль берега. Ноги утопали во влажном песке, на котором чётко отпечатывались следы: вот ондатра тащила хвостом, вот трясогузка оставила тонкие звёздочки, а вот… Егорыч остановился и показал пальцем.
— Видишь? Крупные утиные следы. Но они старые, ещё до ледохода. А свежих — нет.
Он повернулся к зарослям ивняка, где между кустами темнели прошлогодние кочки.
— Здесь у них гнездо было, — сказал он, раздвигая стебли. — Я ещё весной глядел, думал, сядут.
Я нагнулся. В углублении из сухой травы, перемешанной с пухом, лежали осколки скорлупы — сероватые, с внутренней стороны чуть влажные. Гнездо выглядело так, будто из него вынули яйца, но скорлупа была старая, выбеленная солнцем.
— В прошлом году вывелись тут, — пояснил Егорыч. — А в этом — ни одной кладки. Кряква, она как человек: привыкает к месту. Если один раз вывела, будет сюда год за годом возвращаться. Пока что-то не случится.
Он огляделся, прищурился.
— А тут случилось.
Следы на песке и человеческая беспечность
Мы двинулись дальше, к песчаной косе, которая выдавалась в старицу узким языком. Здесь вода была мельче, на дне виднелись камни, обросшие зелёной слизью. И тут Егорыч снова остановился, на этот раз резко, даже свистнул.
— Гляди.
Песок был изрезан свежими колеями. Кто-то проехал на машине прямо по косе, а может, и вброд — следы уходили в воду и терялись. Рядом с колеями валялись окурки, скомканная фольга от шоколадки, пластиковая бутылка.
— Лесозаготовители, — сказал Егорыч невесело. — За старицей деляну рубят. Им бы проехать напрямик, а они сюда сунулись. Дорогу, вишь, новую накатали.
Он прошёлся по косе, рассматривая отпечатки.
— Утка не выносит, когда её беспокоят. Если раз её спугнули с гнезда — она ещё вернётся. А если каждый день тарахтят… Кряква, она ведь кладку не бросает просто так. Будет сидеть до последнего, даже под носом у лисы. Но когда техника наезжает, да ещё ночью с фарами — тут любая уйдёт.
Я посмотрел на воду. По ту сторону старицы, там, где начинался лес, действительно виднелся свежий волок — поваленные осины, куча хвороста, ржавый след гусениц.
— А раньше здесь тихо было, — сказал Егорыч. — Только рыбаки изредка, и те — пешком. Утка это место за сто лет обжила. А теперь…
Он не договорил, махнул рукой.
Протока — дорога к разгадке
Мы свернули с косы и пошли вдоль протоки, соединяющей старицу с большим руслом. Здесь берега сужались, вода становилась глубже, над ней нависали ивы, с которых свисали жёлтые «серёжки» — ещё не облетели. Осока росла стеной, выше пояса, и от неё пахло тиной и сыростью.
— Крякве для гнезда что надо? — начал объяснять Егорыч, перешагивая через упавший ствол. — Первое — глухое место, чтобы ни человек, ни зверь лишний не прошёл. Второе — вода рядом, но чтобы гнездо не затопило. Третье — корм. А корм у неё всякий: и водяной жучок, и личинка, и ряска, и даже мелкая рыбёшка. Если воды мало — корма нет.
Он показал на протоку:
— Раньше здесь по колено было, а сейчас — по щиколотку. Обмелело. Старица от реки питается, а река в прошлом году маловодная была. Да и русло чуть сместилось — вода в обход пошла. Вот и получилось, что утки остались без воды.
Мы вышли на плёс — широкое место, где протока расширялась. На противоположном берегу я заметил старую охотничью лабазу — доски посерели, перила из жердей, рядом прибита жестяная банка из-под тушёнки. Егорыч когда-то сиживал на ней, поджидая селезня.
— А здесь вода была? — спросил я.
— Была. Глубокая. Сейчас коса песчаная наружу вылезла.
Он помолчал.
— Это ещё полбеды. А вот что вороны поналетели — вот беда. Вороны весной все гнёзда вычистили. Кряква от вороны не защитница. Если ворона нашла гнездо — яйца или утят как языком слизнёт. А тут ещё и лунь болотный объявился.
Где искать пропажу
— Пойдём дальше, — сказал Егорыч. — Я одно место знаю, там они, может, обосновались.
Мы прошли по протоке, миновали корягу, похожую на лося, мимо осины, упавшей корнями в воду — корни торчали ржаво-коричневые, облепленные тиной. Егорыч шагал уверенно, иногда останавливался, прислушивался.
— Слышишь? — спросил он.
Я прислушался. Из-за поворота доносилось негромкое кряканье — не то чтобы громкий базар, но несколько голосов. Егорыч улыбнулся.
— Живы.
Он пошёл тише, почти на цыпочках. Мы обогнули мысок, за которым старица делала широкий поворот, и я увидел заливной луг. Лес здесь отступал, и до самого горизонта тянулись кочки, поросшие высокой, сочной травой. Между кочками блестела вода — небольшие плёсы, соединённые узкими канавками.
А на воде плавали утки. Три пары. Селезни с зелёными головами и белыми воротничками, самки — бурые, почти незаметные среди прошлогодней осоки. Одна утка сидела на кочке, чуть приподнявшись, и я разглядел под ней гнездо, устроенное прямо в сухой траве.
— Вот они, переселенцы, — шепнул Егорыч. — Нашли место.
Почему они ушли и почему вернутся не скоро
Мы присели на упавшую берёзу, чтобы не спугнуть птиц. Егорыч достал термос, налил мне чаю, себе тоже. Пили молча, наблюдая за утками. Солнце уже поднялось, туман рассеялся, и на воде заиграли блики.
— Ну что, — сказал я. — Рассказывай.
Егорыч отхлебнул, крякнул довольно.
— Тут, сынок, целая история. Первое — вода. Старица обмелела, корма стало меньше. Утка без корма не сидит. Второе — беспокойство. Машины, люди, да ещё и вороны с лунями. Кряква — птица с характером: если её всё время тревожат, она уйдёт, даже если гнездо хорошее. Инстинкт самосохранения.
— А почему сюда перебрались?
— А ты глянь. Здесь вода есть — вон те канавки с плёсами не пересыхают, с речкой соединяются. Кочки высокие, весной не заливает. Кругом трава — и укрытие, и корм. Человек сюда редко заходит — дороги нет, только пешком, да и то по болоту. А главное — хищников меньше. Ворона над кочками низко не летает, лунь здесь не охотится — открытое место, ему не за что зацепиться.
Он помолчал.
— Я эти места тридцать лет знаю. Раньше утки и здесь гнездились, и там. А потом там стало лучше — вода глубже, тишина. Вот они и переселились все туда. А теперь — обратно потянулись.
— Навсегда?
— Кто ж знает. Если старица восстановится, может, и вернутся. Кряква память крепкая, но если место себя не оправдало — она искать другое будет. У нас в Сибири утка не пропадёт, озер и рек хватает. Просто мы привыкли, что они вот здесь, под боком. А природа, она не для нашего удобства живёт.
Обратная дорога с новым пониманием
Мы сидели на берёзе, пока утки не успокоились и селезень, который всё это время следил за нами, не поплыл кормиться. Егорыч поднялся, отряхнул штаны.
— Пойдём, пока они нас совсем не заприметили. Нечего им лишний раз нервничать.
Обратная дорога по лесу показалась мне легче. Солнце поднялось высоко, иней сошёл, трава зазеленела по-настоящему. В папоротниках что-то шуршало — то ли мышь, то ли ящерица. В кронах заливались пеночки, а высоко в небе кружил коршун, высматривая добычу.
Егорыч шёл впереди, иногда останавливался, показывал мне следы лося на тропе, молодые грибы-сморчки у комля берёзы, но я уже не столько смотрел, сколько думал.
Раньше я считал, что утки — они везде, были и будут. А оказывается, у них тоже есть своя память места, свои привычки, свой дом. И когда человек нечаянно, сам того не желая, ломает этот дом — птицы уходят. Не потому что капризные, а потому что выживают.
— Ты не печалься, — сказал Егорыч, будто прочитав мои мысли. — Они место новое нашли, там и выведутся. А старица со временем отоспится. Вода вернётся, тишина — тоже. Может, и утки вернутся. Природа, она живучая.
На последнем повороте, перед выходом на просёлок, я оглянулся. Лес стоял спокойный, зелёный, в стволах запуталось солнце. Оттуда, из глубины, доносился тот самый утиный базар — негромкий, далёкий, но живой.