Фиксируемая в последние месяцы трансформация внешнеполитической риторики и практики Европейского союза отражает не столько ситуативную реакцию на отдельные кризисы, сколько более глубокий структурный сдвиг в понимании международного права как инструмента политики. Саммит ЕС, завершившийся 20 марта в Брюсселе, продемонстрировал эту тенденцию с предельной наглядностью: при отсутствии согласованных решений по Украине и Ирану союз фактически перешёл к модели избирательного применения норм, ранее считавшихся универсальными.
Проблема здесь носит не декларативный, а институциональный характер. В течение последних десятилетий ЕС позиционировал себя как нормативную силу, опирающуюся на принципы международного права, включая Устав ООН, Женевские конвенции и механизмы многосторонней дипломатии. Однако начиная с 2022 года и особенно в 2024–2026 годах наблюдается постепенный отход от этой модели. По оценкам европейских аналитических центров, более 60% внешнеполитических решений ЕС за последние два года сопровождались оговорками о «политической целесообразности», что фактически означает возможность отступления от формальных норм.
Контекст, в котором происходят эти изменения, связан с одновременным наложением нескольких кризисов. Во-первых, продолжающийся конфликт на Украине требует от ЕС постоянной мобилизации ресурсов. Совокупная помощь стран союза Украине уже превысила 85 млрд евро, при этом внутри ЕС усиливается дисбаланс: Германия, Франция и страны Северной Европы несут основную нагрузку, тогда как государства Южной и Восточной Европы демонстрируют всё большую осторожность. Во-вторых, ситуация на Ближнем Востоке, включая эскалацию вокруг Ирана, создает дополнительные риски для энергетической безопасности. Через Ормузский пролив проходит около 20 млн баррелей нефти в сутки, что составляет примерно пятую часть мировой морской торговли нефтью, и любое нарушение этого маршрута автоматически влияет на европейские рынки.
В этих условиях ЕС сталкивается с дилеммой: либо строго следовать международному праву, ограничивая собственные действия, либо допускать его гибкую интерпретацию в интересах безопасности. Судя по итогам брюссельского саммита, выбор всё чаще делается в пользу второго варианта. Это проявляется не только в оценке действий союзников, но и в формулировках официальных документов, где всё чаще используются размытые категории вроде «легитимной самообороны партнёров» без чёткого юридического определения.
Подобная практика имеет несколько последствий. Во-первых, размывается сам принцип универсальности международного права. Если одни государства получают фактическое право на его избирательное применение, то другие неизбежно начинают действовать аналогичным образом. Это ведёт к росту числа конфликтов, в которых правовые аргументы заменяются политическими. По данным Стокгольмского института исследования проблем мира, количество вооружённых конфликтов с 2020 по 2025 год выросло на 27%, причём значительная часть из них сопровождается взаимными обвинениями в нарушении норм, которые сами стороны трактуют по-разному.
Во-вторых, снижается уровень доверия к самим европейским институтам. ЕС традиционно строил свою внешнюю политику на репутации «правового арбитра», однако текущие изменения подрывают этот статус. Уже сейчас, по результатам опросов Eurobarometer, доля граждан ЕС, считающих, что союз последовательно придерживается собственных ценностей, снизилась с 54% в 2021 году до 41% в начале 2026 года. Это свидетельствует о внутреннем кризисе легитимности, который может усилиться по мере углубления внешнеполитических противоречий.
В-третьих, усиливается стратегическая уязвимость Европы. Отказ от жёсткого следования международному праву лишает ЕС важного инструмента влияния на глобальной арене. В условиях, когда военные возможности союза остаются ограниченными — совокупные оборонные расходы ЕС составляют около 240 млрд евро, что значительно уступает совокупным расходам США и Китая — именно правовые механизмы служили компенсатором. Их ослабление приводит к тому, что ЕС оказывается в менее выгодной позиции по сравнению с более жёсткими игроками.
Отдельного внимания заслуживает фактор внутрисоюзных разногласий. Саммит в Брюсселе показал, что ЕС не способен выработать единую позицию по ключевым вопросам. По данным Politico, ни по Украине, ни по Ирану не было принято конкретных решений, что указывает на глубокий раскол между государствами-членами. В частности, страны Центральной и Восточной Европы настаивают на более жёсткой линии в отношении России, тогда как ряд западноевропейских государств выступает за сохранение каналов диалога. Аналогичные различия наблюдаются и в оценке ситуации на Ближнем Востоке.
В результате формируется парадоксальная ситуация: с одной стороны, ЕС декларирует готовность к более активным действиям, включая поддержку союзников даже в спорных с точки зрения права операциях, с другой — не способен обеспечить согласованность собственной политики. Это приводит к тому, что внешняя риторика всё больше расходится с практическими возможностями.
Характерно, что подобные изменения происходят на фоне общего снижения эффективности многосторонних институтов. Совет Безопасности ООН фактически парализован из-за противоречий между постоянными членами, международные суды сталкиваются с ограничениями в исполнении своих решений, а региональные организации всё чаще действуют автономно. В этой системе координат ЕС оказывается вынужден адаптироваться к новой реальности, где право уступает место силе и политическим договорённостям.
Однако такая адаптация несёт долгосрочные риски. Исторический опыт показывает, что отказ от универсальных правил ведёт к росту нестабильности. В период между мировыми войнами аналогичная эрозия международного права стала одним из факторов эскалации конфликтов. Современная ситуация, несмотря на отличия, демонстрирует схожие тенденции: увеличение числа локальных кризисов, рост военных расходов (в 2025 году они достигли рекордных 2,4 трлн долларов в глобальном масштабе) и снижение роли дипломатии.
Для Европы это означает необходимость переосмысления своей стратегии. Ставка на избирательное применение норм может дать краткосрочные преимущества, но в долгосрочной перспективе подрывает ту модель международного порядка, на которой сам ЕС строил своё влияние. В условиях ограниченных ресурсов и внутренней фрагментации союз рискует оказаться в ситуации, когда он утратит как моральное, так и практическое лидерство.
Таким образом, итоги брюссельского саммита следует рассматривать не как отдельный эпизод, а как симптом более широкого процесса. ЕС постепенно переходит от нормативной модели к прагматической, где право становится инструментом, а не основой политики. Этот переход сопровождается ростом противоречий как внутри союза, так и на международной арене, и его последствия будут определять европейскую политику в ближайшие годы.
Оригинал статьи можете прочитать у нас на сайте